Из жизни кукол

Цитата была из “Мотылька” со Стивом Маккуином в главной роли, Дастин Хоффман играл его сокамерника Луи Дегу, а когда Кевин удостоверился, что йойо в кармане куртки, ему вспомнилось, что один из видов йойо называется диаболо.
Время еще только подходило к семи утра, и на улице стояла темень. Кевин намеревался добраться до управления не через Вестербрун, а по разводному мосту в Лильехольмене. Небольшой крюк, чтобы заехать в родительский дом на Стура Эссинген – и он прибудет в управление задолго до начала рабочего дня.
Прошла еще одна бессонная, по сути, ночь, и когда зазвонил будильник, Кевин решил в последний раз навестить родительский дом. По словам риелтора, торги остановились на сумме, на восемьсот тысяч превышающей начальную цену, в течение нескольких дней бумаги будут подписаны, и дело закончится. Наверное, сегодня Кевин в последний раз увидит место, где он рос. А потом новые владельцы затеют ремонт и уничтожат все следы прежней жизни.
Кевин завел “веспу”, красный мотороллер, унаследованный вместе с садовым домиком.
Папина “веспа”, папино йойо, подумал Кевин.
И папин мальчик.
Когда он съезжал вниз по Танто, ему пришло в голову, что у родителей, наверное, была причина баловать его.
Может, папа знал о том ужасном случае, на Гринде? И мама знала?
Вера все поняла сразу, при первой же встрече там, в “Пеликане”.
У родителей было для этого восемнадцать лет.
Может, они хотя бы о чем-то догадывались, потому и обращались с ним по-другому? Йойо ему подарили в то же лето, когда он пережил насилие. К тому же папа рассказывал про Пугало – педофила Густава Фогельберга, от которого сам получил йойо. Слишком много совпадений.
Кевин ехал по велодорожке вдоль воды, мимо пляжа в Тантолунден и усыпанных листьями площадок для мини-гольфа. Запах земли напоминал о весне, но утро было холодным, а берег у воды покрывали остатки чахлой травы. Поворачивая на Лильехольмсбрун, он вспомнил про человека, который вывалился из самолета и которого переехал фургон доставки, но сейчас уже ничто не напоминало о теле, рухнувшем на мост несколько дней назад.
Проезжая потом мимо озера Трекантен, Кевин выругался: он забыл дома перчатки и к съезду на Грёндальсбрун уже перестал чувствовать руки.
Хоть дождя нет, подумал он по дороге к Алудден. Поблизости виднелись свидетельства того, что некогда на острове размещалась исправительная колония. Когда Кевин был маленьким, отец показывал ему ямы, где заключенные готовили себе еду, они назывались кухонные ямы, или кашеварни, с техникой прямиком из каменного века. Все вокруг казалось старым.
На дороге, ведущей к родительскому дому, не было никакого “сейчас”. Осталось только “тогда”.
Стена, окружавшая сад, поросла мхом, серая штукатурка на каменном фасаде пошла внушительными трещинами, под яблоней, росшей у дровяного сарая, валялись опавшие и никому не нужные яблоки.
Кевин остановил “веспу” возле дома, повесил шлем на руль и помассировал закоченевшие пальцы. Железная калитка с громким скрежетом отворилась; Кевин завел “веспу” на подъездную дорожку и прислонил к перилам крыльца.
Как же быстро все произошло, подумал он. Фирма-перевозчик вывезла вещи из дома больше месяца назад, и они уже обретались в каком-то магазине в Грёндале.
Кевин отпер дверь, дважды повернув ключ в замке. Какой знакомый звук. В прихожей пахло яблоками.
“Запах яблок – это ясная прохладная осень, – говорил отец. – Когда солнце слегка греет кожу, а не прожаривает до костей. Вот тогда стоит самый яблочный запах”.
Яблоки никто не собирал уже несколько лет, и давно уже в прихожей не стояло ведро с яблоками, к тому же фирма, производившая предпродажную уборку, постаралась на совесть. Может быть, пахло на самом деле каким-нибудь моющим средством с яблочной отдушкой.
Кевин включил свет и осмотрелся. На деревянном полу тенью виднелись контуры коврового покрытия. На стенах, наоборот, места, где висели картины или помещалась мебель, выдавали светлые четырехугольники. Кевин стал припоминать, что же здесь было. У стены справа от него стоял когда-то белый комод, над которым висело круглое зеркало. На той же правой стене висели четыре картины: репродукция Петера Даля, пейзаж, исполненный каким-то маминым родственником, и две репродукции Бруно Лильефорса – лисы и зайцы на снегу.
 
В прихожей, к величайшей досаде Кевина, осталась неувезенная коробка. Наверное, фирма, занимавшаяся перевозкой, забыла про нее. Позвонить им, пожаловаться на небрежное обслуживание? Но на то, чтобы жаловаться, у Кевина не было сил.
Он прошел на кухню и сел на пол, туда, где когда-то помещался кухонный диванчик.
Принимая гостей, отец обычно стоял у мойки с банкой пива в руке и рассказывал старые полицейские истории. Анекдоты о темной стороне жизни, а также смешные эпизоды, участником которых со временем стал и сам Кевин. Такой была, например, история о том, как Кевин решил стать полицейским. Редко когда отцу удавалось солгать симпатичнее.
Мы с Кевином смотрели телевизор, – рассказывал он, – выпуск “Спортспегельн” про классические голы разных чемпионатов. Показывали отрывок чемпионата Европы 1976 года, финал, ФРГ против Чехословакии, пятый и решающий штрафной. Чех Антонин Паненка хорошенько разбежался, как для сильного удара по мячу. И… Этот хладнокровный гад подлетает к мячу на всех парах, но не лупит по нему, а мягко бьет под него. Мяч летит по низкой дуге. Паненка обманул не только вратаря немцев, Зеппа Майера, но и всех мелких мира, в том числе и Кевина.
Сам Кевин отчетливо помнил те летние каникулы, когда они с отцом ездили в Грёндаль отрабатывать “штрафной Паненки”. Они тогда все лето тренировались почти ежедневно, и Кевин засекал по часам, сколько длится поездка домой.
Расписаний было два. Одно для короткой дороги, через Грёндальсбрун, другое – для длинного кружного пути, через Кунгсхольмен и Лилла Эссинген. Кевин следил, чтобы отец придерживался установленной скорости, и если отец скорость превышал, то следовало добавить времени. Отец получал от этой игры не меньшее, а то и большее удовольствие, чем Кевин, и Кевин гордился, потому что игру придумал он. В тот вечер они ехали короткой дорогой и оказались на месте преступления в центре Грёндаля. Легковой автомобиль врезался в дерево. Между полицейских машин виднелись носилки, а на них – две ноги в кроссовках. Кроссовки были в крови.
Погибшим оказался известный уголовник, который, будучи под кайфом, открыл стрельбу по полицейским. Кевин просто зациклился на этом случае: делал вырезки из газет, записывал новостные выпуски на видео. Излагая историю гостям, отец подчеркивал, что событие подсказало Кевину выбор профессии. Такова была официальная версия, и Кевин обычно согласно кивал, подтверждая слова отца. Анекдот кончался Паненкой. Отец никогда не рассказывал продолжения.
Домой они ехали уже в сумерках, отец слишком гнал машину. Кевин без умолку болтал о погибшем парне, и когда они въехали на Стура Эссинген, отец на мгновение отвлекся.
Под днищем что-то грохнуло, отец затормозил и вышел из машины.
На асфальте неподвижно лежал серый котик.
Отец обычно говорил, что у него аллергия на кошек. На самом деле он их боялся, хотя не хотел в этом признаваться. Отец огляделся, поднял кота за шкирку, отошел к рощице и выкинул кота куда-то за деревья.
“Не говори маме. Хватит с нее новости о пальбе в Грёндале”, – предупредил он, снова сев в машину.
Когда они уезжали оттуда, Кевин плакал.
Кевин зашел в гостиную. Пустота здесь подавляла, но в то же время комната казалась тесной. У двери когда-то стоял телевизор. Именно по этому телевизору Кевин увидел, как Паненка бьет штрафной. Неуклюжий старый телевизор. А теперь он в каком-нибудь грёндальском магазине.