Хармс Даниил

— Черные, — говорит старушка.
— Черных нет, — говорит торговка.
— Ну тогда красные, — говорит старушка.
— И красных нет, — сказала торговка.
— Прощайте, — сказала старушка и пошла.
Вот уж и рынок кончается, а чернил нигде не видать.
Вышла старушка из рынка и пошла по какой-то улице.
Вдруг смотрит — идут друг за дружкой, медленным шагом, пятнадцать ослов. На переднем осле сидит верхом человек и держит в руках большущее знамя. На других ослах тоже люди сидят и тоже в руках вывески держат.
«Это что же такое? — думает старушка. — Должно быть, это теперь на ослах, как на трамваях, ездят».
— Эй! — крикнула она человеку, сидящему на переднем осле. — Обожди немного. Скажи, где чернила продаются?
А человек на осле не расслышал, видно, что старушка ему сказала, а поднял какую-то трубу с одного конца узкую, а с другого широкую, раструбом. Узкий конец приставил ко рту да как закричит туда, прямо старушке в лицо, да так, что за семь верст услыхать можно:
СПЕШИТЕ УВИДЕТЬ ГАСТРОЛИ ДУРОВА
В ГОСЦИРКЕ! В ГОСЦИРКЕ!
МОРСКИЕ ЛЬВЫ — ЛЮБИМЦЫ ПУБЛИКИ.
ПОСЛЕДНЯЯ НЕДЕЛЯ!
БИЛЕТЫ ПРИ ВХОДЕ!
Старушка с испуга даже зонтик уронила. Подняла она зонтик, да от страха руки так дрожали, что зонтик опять упал.
Старушка зонтик подняла, покрепче его в руках зажала, да скорей, скорей по дороге, да по панели повернула из одной улицы в другую и вышла на третью широкую и очень шумную.
Кругом народ куда-то спешит, а на дороге автомобили катят и трамваи грохочут.
Только хотела старушка на другую сторону перейти, вдруг:
— Тарар-арарар-арар-ррррр! — автомобиль орет.
Пропустила его старушка, только на дорогу ступила, а ей:
— Эй, берегись! — извозчик кричит.
Пропустила его старушка и скорей на ту сторону побежала. До середины дороги добежала, а тут:
Джен-джен! Динь-динь-динь! — трамвай несется.
Старушка было назад, а сзади:
Пыр-пыр-пыр-пыр! — мотоциклет трещит.
Совсем перепугалась старушка, но хорошо добрый человек нашелся, схватил он её за руку и говорит:
— Вы что, — говорит, — будто с луны свалились! Вас же задавить могут. И потащил старушку на другую сторону.
Отдышалась старушка и только хотела доброго человека о чернилах спросить, оглянулась, а его уж и след простыл.
Пошла старушка дальше, на зонтик опирается, да по сторонам поглядывает, где бы про чернила узнать. А ей навстречу идет старичок с палочкой. Сам старенький и седенький. Подошла к нему старушка и говорит:
— Вы, видать, человек бывалый, не знаете ли, где чернила продаются?
Старичок остановился, поднял голову, подвигал своими морщинками и задумался. Постояв так немного. он полез в карман, достал кисетик, папиросную бумагу и мундштук. Потом медленно свернул папиросу и, вставив её в мундштук, спрятал кисетик и бумагу обратно и достал спички. Потом закурил папиросу и, спрятав спички, прошамкал беззубым ртом:
— Шешиши пошаются в макашише.
Старушка ничего не поняла, а старичок пошел дальше.
Задумалась старушка.
Чего это никто про чернила толком сказать ничего не может.
Не слыхали они о чернилах никогда что ли?
И решила старушка в магазин зайти и чернила спросить.
Там-то уж знают.
А тут рядом и магазин как раз. Окна большие, в целую стену. А в окнах всё книги лежат.
«Вот, думает старушка, сюда и зайду. Тут уж наверно чернила есть, раз книги лежат. Ведь книги-то, чай, пишутся чернилами».
Подошла она к двери, двери стеклянные и странные какие-то. Толкнула старушка дверь, а её саму что-то сзади подтолкнуло. Оглянулась, смотрит — на неё другая стеклянная дверь едет.
Старушка вперед, а дверь за ней. Всё вокруг стеклянное и всё кружится. Закружилась у старушки голова, идет она и сама не знает, куда идет. А кругом всё двери, двери, все они кружатся и старушку вперед подталкивают.
Топталась, топталась старушка вокруг чего-то, насилу высвободилась, хорошо еще, что жива осталась.
Смотрит старушка — прямо большие часы стоят и лестница вверх ведет. Около часов стоит человек. Подошла к нему старушка и говорит:
— Где бы мне про чернила узнать?
 
А тот к ней даже головы не повернул, показал только рукой на какую-то дверку, небольшую, решетчатую.
Старушка приоткрыла дверку, вошла в неё, видит — комната, совсем крохотная, не больше шкафа. А в комнатке стоит человек.
Только хотела старушка про чернила его спросить…
Вдруг: Дзинь! Дджжжинн! и начал пол вверх подниматься.
Старушка стоит, шевельнуться не смеет, а в груди у неё будто камень расти начал. Стоит она и дышать не может.
Сквозь дверку чьи-то руки, ноги и головы мелькают, а вокруг гудит, как швейная машинка. Потом перестала гудеть, и дышать легче стало. Кто-то дверку открыл и говорит:
— Пожалуйте, приехали, шестой этаж, выше некуда.
Старушка, совсем как во сне. шагнула куда-то выше, куда ей показали, а дверка за ней захлопнулась и комнатка-шкапик опять вниз поехала.
Стоит старушка, зонтик в руках держит, а сама отдышаться не может. Стоит она на лестнице, вокруг люди ходят, дверьми хлопают, а старушка стоит и зонтик держит.
Постояла старушка, посмотрела, что кругом делается, и пошла в какую-то дверь.
Попала старушка в большую, светлую комнату.
Смотрит — стоят в комнате столики, а за столиками люди сидят. Одни, уткнув носы в бумагу, что-то пишут, а другие стучат на пишущих машинках. Шум стоит будто в кузнице, только в игрушечной.
Направо у стенки диван стоит, на диване сидит толстый человек и тонкий. Толстый что-то рассказывает тонкому и руки потирает, а тонкий согнулся весь, глядит на толстого сквозь очки в светлой оправе, а сам на сапогах шнурки завязывает.
— Да, — говорит толстый, — написал я рассказ о мальчике, который лягушку проглотил. Очень интересный рассказ.
— А я вот ничего выдумать не могу, о чем бы написать, — сказал тонкий, продевая шнурок через дырочку.
— А у меня рассказ очень интересный, — сказал толстый человек. — Пришел этот мальчик домой, отец его спрашивает, где он был, а лягушка из живота отвечает: ква-ква! Или в школе: учитель спрашивает мальчика, как по-немецки «с добрым утром», а лягушка отвечает: кваква! Учитель ругается, а лягушка: ква-ква-ква! Вот какой смешной рассказ, — сказал толстяк и потер свои руки.
— Вы тоже что-нибудь написали? — спросил он старушку.
— Нет, — сказала старушка, — у меня чернила все вышли. Была у меня баночка, от сына осталась, да вот теперь кончилась.
— А что, ваш сын тоже писатель? — спросил толстяк.
— Нет, — сказала старушка, — он лесничий. Да только он тут не живет. Раньше я у мужа чернила брала, а теперь муж умер, и я одна осталась. Нельзя ли мне у вас тут чернил купить? — вдруг сказала старушка.
Тонкий человек завязал свой сапог и посмотрел сквозь очки на старушку.
— Как чернила? — удивился он.
— Чернила, которыми пишут, — пояснила старушка.
— Да ведь тут чернил не продают, — сказал толстый человек и перестал потирать свои руки.
— Вы как сюда попали? — спросил тонкий, вставая с дивана.
— В шкафу приехала, — сказала старушка.
— В каком шкафу? — в один голос спросили толстый и тонкий.
— В том, который у вас на лестнице вверх и вниз катается, — сказала старушка.
— Ах, в лифте! — рассмеялся тонкий, снова садясь на диван, так как теперь у него развязался другой сапог.
— А сюда вы зачем пришли? — спросил старушку толстый человек.
— А я нигде чернил найти не могла, — сказала старушка, — всех спрашивала, никто не знал. А тут, смотрю, книги лежат, вот и зашла сюда. Книги-то, чай, чернилами пишутся!
— Ха, ха, ха! — рассмеялся толстый человек. — Да вы прямо как с луны на землю свалились!
— Эй, слушайте! — вдруг вскочил с дивана тонкий человек. Сапога он так и не завязал, и шнурки болтались по полу. — Слушайте, — сказал он толстому, — да ведь вот я и напишу про старушку, которая чернила покупала.