Одноколыбельники

Я обратился к полуроте.
– Праздношатающиеся по улицам солдаты, в то время как вы исполняли свой долг, неся наряд, задержали двоих ваших офицеров. Считаете ли вы их вправе задерживать нас?
– Нет! Нет! – единодушный и дружный ответ.
– Для чего же у нас тогда комитеты и дисциплинарные суды, избранные вами?
– Правильно! Правильно!
Я совершил непозволительную ошибку. Мне нужно было сейчас же повести под своей командой солдат в казармы. Нас, конечно, никто не посмел бы тронуть. Вместо этого я проговорил еще не менее двух минут. Опомнившаяся от неожиданности толпа начала просачиваться в ряды роты. Снова раздались враждебные нам голоса.
– Вы их не слушайте, товарищи! Неужто против своих пойдете?
– Они тут на всю улицу царя вспоминали! – А мы их в Совет ведем. Там дело разберут! – Наш Совет, солдатский! Или Совету не доверяете?
Время было упущено. Кто-то из роты заговорил уже по-новому:
– А и правда, братцы! Коли ведут, значит, за дело ведут. Нам нечего мешаться. В Совете, там разберут!
– Правильно! – так же дружно, как мне, ответили солдаты.
Говорить с ними было бесполезно. Передо мною была уже не рота, а толпа. Наши солдаты стояли вперемешку с чужими. Во мне поднялась злоба, победившая и страх, и волнение.
– Запомните, что вы своих офицеров предали! Идем в Совет!
До Совета было рукой подать, что не дало возможности сызнова разъярившейся толпе с нами расправиться.
  * * *  
Скобелевская площадь оцеплена солдатами. Первые красные войска Москвы. Узнаю автомобилистов.
– Кто такие? Куда идете?
– Арестованных офицеров ведем. Про царя говорили. Объявления советские срывали.
– Чего же привели эту с…? Прикончить нужно было. Если всех собирать, то и места для них не хватит! Кто же проведет их в Совет? Не всей же толпой идти!
Отделяется человек пять-шесть. Узнаю среди них тех, что нас первыми задержали. Ведут через площадь, осыпая неистовой бранью. Толпа остается на Тверской. Я облегченно вздыхаю – от толпы отделались.
Подымаемся по знакомой лестнице генерал-губернаторского дома. Провожатым – кто-то из местных.
Проходим ряд комнат. Мирная канцелярская обстановка. Столы, заваленные бумагами. Барышни, неистово выстукивающие на машинках, снующие молодые люди с папками. Нас провожают удивленными взглядами.
У меня снова появляется надежда на счастливый исход. Чересчур здесь мирно. Дверь с надписью: «Дежурный член И. К.[85]».
Входим. Почти пустая комната. С потолка свешивается старинная хрустальная люстра. За единственным столом сидит солдат – что-то пишет.
Подымает голову. Лицо интеллигентное, мягкое. Удивленно смотрит на нас.
– В чем дело?
– Мы, товарищ, к вам арестованных офицеров привели. Ваши объявления срывали. Про царя говорили. А дорогой, как вели, сопротивление оказали – бежать хотели.
– Пустили в ход оружие? – хмурится член И. К.
– Никак нет. Роту свою встретили, уговаривали освободить их.
– Та-а-акс, – тянет солдат. – Ну, вот что: я сейчас сниму с вас показания, а господа офицеры (!!!) свои сами напишут.
Он подал нам лист бумаги.
– Пусть напишет один из вас, а подпишутся оба.
Нагибаюсь к М. и шепчу:
– Боюсь верить, но, кажется, спасены!
Быстро заполняю лист и слушаю, какую ахинею несут про нас солдаты. Оказывается, кроме сорванного объявления за нами числится: монархическая агитация, возглас «мы и ваше учредительное собрание сорвем, как этот листок», призыв к встретившейся роте выступить против Совета.
Член И. К. все старательно заносит на бумагу. Опрос окончен.
– Благодарю вас, товарищи, за исполнение вашего революционного долга, – обращается к солдатам член комитета. – Вы можете идти. Когда нужно будет, мы вас вызовем.
Солдаты мнутся.
– Как же так, товарищ. Вели мы их, вели, и даже не знаем, как вы их накажете.
– Будет суд, – вас вызовут, тогда узнаете. А теперь идите. И без вас много дела.
Солдаты, разочарованные, уходят.
– Что же мне теперь с вами делать? – обращается к нам с улыбкой член комитета по прочтении моего показания. – Скажу вам правду. Я не вижу в вашем проступке причин к аресту. Мы еще не победители, а потому не являемся носителями власти. Борьба еще впереди. Я сам недавно, подобно вам, срывал воззвания Корнилова. Сейчас вы срывали наши. Но, – он с минутку помолчал, – у нас есть исполнительный орган – «семерка», которая настроена далеко не так, как я. И если вы попадете в ее руки – вам уже отсюда не выбраться.
 
Я не верил ушам своим.
– Что же вы собираетесь с нами делать? – спрашиваю.
– Что делать? Да попытаюсь вас выпустить.
У меня мелькнула мысль, не провоцирует ли он. Если нас выпустят – на улице мы неминуемо будем узнаны и на этот раз неминуемо растерзаны.
– Лучше арестуйте нас, а на верный самосуд мы не выйдем.
Он задумывается.
– Да, вы правы. Вам одним выходить нельзя. Но мы это устроим – я вас провожу до трамвая.
В это время открывается дверь, и в комнату входит солдат сомнительной внешности. Осмотрев нас с головы до ног, он обращается к члену комитета.
– Товарищ, это арестованные офицеры?
– Да.
– Не забудьте про постановление «семерки» – всех арестованных направлять к ней.
– Знаю, знаю. Я только сниму с них допрос наверху. Идемте.
Мы поднялись по темной, крутой лестнице. Входим в большую комнату с длинным столом, за которым заседают человек двадцать штатских, военных и женщин. На нас никто не обращает внимания. Наш провожатый подходит к одному из сидящих и что-то шепчет ему на ухо. Тот, оглядывая нас, кивает головой. До меня долетает фраза произносящего речь лохматого человека в пенсне:
«Товарищи, я предупреждал вас, что С.-Р.[86] нас подведут. Вот телеграмма. Они предают нас»…
Возвращается наш спутник. Проходим в следующую комнату. Там на кожаном диване сидят трое: подпоручик, ни разу не поднявший на нас глаз, еврей – военный врач и бессловесный молодой рабочий.
Член комитета рассказывает о нашем задержании и своем желании нас выпустить. Возражений нет. Мне кажется, что на нас посматривают с большим смущением.
Но опять испытание. В комнату быстро входит солдат, напоминавший о постановлении «семерки».
– Что же это вы задержанных офицеров вниз не ведете? «Семерка» ждет.
– Надоели вы со своей «семеркой»!
– Вы подрываете дисциплину!
– Никакой дисциплины я не подрываю. У меня у самого голова на плечах есть. Задерживать офицеров за то, что они сорвали наше воззвание, – идиотизм. Тогда придется всех офицеров Москвы задержать.
Представитель «семерки» свирепо смотрит в нашу сторону.
– Можно быть Александрами Македонскими, но зачем же наши воззвания срывать?
Я не могу удержать улыбки. Еще минут пять солдата уговаривают еврей-доктор, рабочий и член комитета. Наконец, он, махнув рукой и хлопнув дверью, выходит:
– Делайте как знаете!
  * * *  
Опять идем коридорами и лестницами – впереди член комитета, позади – я с М. Думали выйти черным ходом – заперто. Нужно идти через вестибюль.
При нашем появлении солдаты на площади гудом:
– Арестованных ведут! – Куда ведете, товарищ?
– На допрос – в комитет, а оттуда в Бутырки.
– Так их, таких-сяких! – Попили нашей кровушки. Как бы только не удрали!
– Не удерут!
Мы идем мимо тверской гауптвахты к трамваю. На остановке прощаемся с нашим провожатым.
– Благодарите Бога, что все так кончилось, – говорит он нам. – Но я вас буду просить об одном: не срывайте наших объявлений. Этим вы ничего, кроме дурного, не достигнете. Воззваний у нас хватит. А офицерам вы сегодня очень повредили. Солдаты, что вас задержали, теперь ищут случая, чтобы придраться к кому-нибудь из носящих золотые погоны.
Приближался трамвай. Я пожал его руку.
– Мне трудно благодарить вас, – проговорил я торопливо. – Если бы все большевики были такими, – словом… Мне хотелось бы когда-нибудь помочь вам в той же мере. Назовите мне вашу фамилию.