Одноколыбельники

 Там чей-то взор печально-братский.
 Там нежный профиль на стене.
 Rostand, и мученик Рейхштадтский,
 И Сара – все придут во сне!
 В большом и радостном Париже
 Мне снятся травы, облака,
 И дальше смех, и тени ближе,
 И боль, как прежде, глубока.
 Париж, июнь 1909 
  Расставание  
 Твой конь, как прежде, вихрем скачет
 По парку позднею порой…
 Но в сердце тень, и сердце плачет,
 Мой принц, мой мальчик, мой герой.
 Мне шепчет голос без названья:
 – «Ах, гнета грезы – не снести!»
 Пред вечной тайной расставанья
 Прими, о принц, мое прости.
 О сыне Божьем эти строфы:
 Он, вечно-светел, вечно-юн,
 Купил бессмертье днем Голгофы,
 Твоей Голгофой был Шенбрунн.
 Звучали мне призывом Бога
 Твоих крестин колокола…
 Я отдала тебе – так много!
 Я слишком много отдала!
 Теперь мой дух почти спокоен,
 Его укором не смущай…
 Прощай, тоской сраженный воин,
 Орленок раненый, прощай!
 Ты был мой бред светло-немудрый,
 Ты сон, каких не будет вновь…
 Прощай, мой герцог светлокудрый!
 Моя великая любовь!
 Еще молитва (отрывок)
 И опять пред Тобой я склоняю колени,
 В отдаленьи завидев Твой звездный венец.
 Дай понять мне, Христос, что не всё только тени,
 Дай не тень мне обнять, наконец!
 Я измучена этими длинными днями
 Без заботы, без цели, всегда в полумгле…
 Можно тени любить, но живут ли тенями
 Восемнадцати лет на земле?..
 Москва, осень, 1910 
  Анастасия Цветаева  
  Воспоминания (фрагмент)  
Марина в свое наполеоновское святилище, где она более трех лет, заточась, поклонялась ему и его сыну, в комнату, где все было увешано французскими гравюрами Наполеона I и Наполеона II, где она, запершись от всех на год, перевела кованым стихом ростановского «Орленка», ввела юношу, такого же прекрасного, как тот, больного тою же болезнью. С таким же удлиненным лицом, с ореолом темных волос надо лбом, над великолепными глазами. Сокровище, дарованное ей жизнью…
  Сергей Эфрон  
  Автобиография[31]  
 
Первые детские воспоминания мои связаны со старинным барским особняком в одном из тихих переулков Арбата, куда мы переехали после смерти моего деда П.А. Дурново[32] – отставного гвардейца Николаевских времен. Это было настоящее дворянское гнездо. Зала с двумя рядами окон, колоннами и хорами; стеклянная галерея; зимний сад; портретная, увешанная портретами и дагерротипами в черных и золотых овальных рамах; заставленная мебелью красного дерева диванная; тесный и уютный мезонин, соединенный с низом крутой и узкой лесенкой; расписные потолки; полукруглые окна – все это принадлежало милому, волшебному, теперь уже далекому прошлому.
При доме был сад с пышными кустами сирени и жасмина, искусственным гротом и беседкой, в разноцветные окна которой весело било солнце. Чуть только начинала зеленеть трава, я убегал на волю, унося с собою то сказки Андерсена, то «Детские годы Багрова-внука», а позднее какой-нибудь томик Пушкина в старинном кожаном переплете. Я помню огромное впечатление от стихотворения «К морю». Никогда еще не виденное море вставало передо мною из прекрасных строк поэта, – то тихое и голубое, то бурное. Я бредил им и всем существом стремился наконец узнать «его брега, его заливы, и блеск, и шум, и говор волн».
Моим чтением руководила мать. Часто по вечерам она читала мне вслух. Так я впервые познакомился с «Вечерами на хуторе близ Диканьки», «Повестями Белкина», «Капитанской дочкой», «Записками охотника» и другими доступными моему возрасту образцовыми произведениями русской литературы.
Десяти лет я поступил в 1-й класс частной гимназии Поливанова – этим заканчивается мое раннее детство. На смену сказочной, несколько замкнутой жизни выступила новая, более реальная. Появились школьные интересы, товарищи и новые через них знакомства, но чтение по-прежнему оставалось моим излюбленным препровождением времени. Легко возбуждающийся и болезненный, я до того уставал от долгого сидения в классе, что с трудом мог заниматься дома. Частая лихорадка, головные боли, сильное малокровие – все это отнимало много сил. Самолюбие не давало мне спать. – «Быть первым в классе!» Кто из вновь поступивших не мечтал об этом?! Я знал не меньше своих товарищей, но шел неровно. Приходилось много догонять, и только я начинал чувствовать себя на твердой почве, как новый приступ слабости сразу лишал меня всего достигнутого.
В гимназии Поливанова я пробыл пять лет, переболев за это время почти всеми детскими болезнями. Внезапная и почти одновременная утрата родителей окончательно расшатала мое здоровье. Дом продали – прежняя жизнь рушилась. Разбитый и усталый, я выехал в Петербург. Вся моя последующая жизнь – непрерывное лечение. Обнаруженный у меня петербургскими докторами туберкулез легких требовал немедленного и строжайшего санаторского режима. Начались скитания по русским и заграничным санаториям.
С утра до вечера, лежа на chaise longue, я читал, думал и главное – вспоминал. Мелькали лица, звенели голоса, из отдельных слов слагались фразы, воскресали целые беседы; вставали сцены недавнего милого прошлого. Понемногу я стал их записывать. Из этих приведенных в порядок воспоминаний составилась книга рассказов «Детство», вышедшая из печати, когда мне исполнилось 18 лет.
За четыре года моей болезни я читал и перечитывал Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Л. Толстого и иностранных классиков. Из русских поэтов моим любимым оставался Пушкин – «России первая любовь», как сказал о нем Тютчев[33]. Из прозаиков больше всего волновали меня Достоевский и Толстой, связанные друг с другом самыми драгоценными свойствами – глубиной и полной искренностью.
С 17 лет я понемногу принялся за подготовку к экзаменам на аттестат зрелости, которые думал держать прошлой весной при Московском Лазаревском институте восточных языков. За месяц до экзаменов мне, однако, по болезни пришлось уехать в Крым. После курса лечения в Ялтинской санатории Александра III и удачно перенесенной операции аппендицита на туберкулезной почве, я в настоящее время заканчиваю подготовку на аттестат зрелости.