Жертва судебной ошибки

Разговор г-жи Дюваль с дочерью прервала горничная, принесшая объемистый сверток в провощенном полотне.
— Что это такое, Кларисса? — спросила г-жа Дюваль.
— Не знаю, сударыня. Принес какой-то господин. Он спросил, дома ли барыня; я сказала, что вы никого не принимаете. Тогда он оставил этот сверток и карточку.
Г-жа Дюваль взяла карточку и прочла: «Анатоль Дюкормье» и внизу приписку: «От м-ль Эммы Левассер».
— Я знаю, что это такое, — живо сказала Клеманс. — Это новогодний подарок. С тех пор как Эмма в Англии, она каждый год присылает мне подарки…
— Скорей, скорей, Кларисса, разверните посылку; там, наверно, есть письмо от Эммы, — проговорила Клеманс с детским нетерпением.
Служанка распаковала посылку. Клеманс действительно нашла в ней письмо и два роскошных кипсека, из тех, которые ежегодно издаются лондонскими книгопродавцами.
— Какие прекрасные книги! — сказала г-жа Дюваль, просматривая кипсеки.
Клеманс распечатала письмо:
— Какое счастье! Восемь страниц мелкого почерка Эммы. Посмотрю только последние строчки. Да, Эмма здорова и кончает так: «Поклонись от меня своей милой, хорошей матушке, передай ей мое глубокое уважение. Целую тебя крепко. Эмма».
— Почему же ты не читаешь всего письма?
— Как почему? А наша прогулка? Нам следовало бы выйти полчаса тому назад. Кларисса, муфту и накидку маме: на дворе сильный мороз.
Пока служанка ходила за накидкой, г-жа Дюваль сказала дочери:
— Как это Эмме до сих пор нравится жизнь у лорда Вильмота? Положение гувернантки у известных особ очень щекотливое, иногда тяжелое.
— О, нет, мама, лорд и леди Вильмот и их дочь отлично относятся к Эмме. Судя по ее письмам, она была бы совершенно счастлива, если бы не скучная необходимость жить в чужой стране.
Служанка вернулась. Клеманс помогла ей одеть г-жу Дюваль и приняла тысячу предосторожностей, чтобы мать не простудилась; подала ей руку, и они отправились в Ботани-ческий сад на свою обычную прогулку.
А мы, по мановению волшебной палочки, перенесемся в противоположный квартал, в Сен-Жерменское предместье.
  
V
 
Давно уже существовавший на улице Бак мелочной, перчаточный и парфюмерный магазин в эпоху нашего рассказа принадлежал г-ну Жозефу Фово и его жене, наследникам Дюкормье, как гласила вывеска.
В то время как вдова полковника Дюваль вела с дочерью вышеописанный разговор, в магазине происходило следующее.
За конторкой сидела продавщица — г-жа Фово. Это была молодая двадцатидвухлетняя женщина, с черными глянцевитыми волосами, с блестящими живыми глазами, ярким цветом лица, с тонкой и гибкой талией.
Трудно представить себе брюнетку пикантнее, чем была Мария Фово. Ей было известно, что она очаровательно хороша собой и что от улицы Бак до улицы Гренель все ее знали по слухам, но только по хорошим. Каждый мог прийти в магазин, чтобы под предлогом покупки мыла, духов, подтяжек и перчаток полюбоваться тонкой, пикантной красотой продавщицы. Но все оставались при одном восхищении, и злословие никогда не касалось ее имени. Предупредительная и улы-бающаяся, всегда в прекрасном настроении духа, Мария Фово приводила в отчаяние ухаживателей. Она принимала их объяснения с искренней, но мало поощряющей веселостью, и от души хохотала вместе с мужем над проведенными поклонниками. Она обожала своего мужа и имела для этого большие основания. Жозеф Фово, видный, красивый малый, с открытым симпатичным лицом, был воплощенная доброта и откровенность. Но надо сказать, что, несмотря на прекрасную натуру, Мария не была сдержанна в разговорах, не отличалась хорошими манерами, что выработалось бы у нее при другом воспитании и обстановке. Она выросла в честной, трудолюбивой, но вульгарной семье, принадлежавшей к мелкой буржуазии; и часто в ее разговоре слышались нотки беззастенчивой веселости, свойственной малообразованной тор-говке.
Итак, Мария Фово сидела в описываемый день за кассой, то занимаясь счетными книгами, то отпуская товар многочисленным покупателям.
Последний покупатель, только что вошедший в лавочку, был господин лет пятидесяти, с очень приличными манерами и одетый с некоторой изысканностью. У него были седые волосы, хитрая физиономия и острый проницательный взгляд.
 
— Что вам угодно, сударь? — спросила Мария, бросая писать.
— Кусок мыла, сударыня.
— Розового или миндального?
— Все равно.
— Но, сударь, вам же придется им мыться: выбирайте сами.
— Нет, сударыня, оно мне покажется лучше, если вы сами его выберете.
— Это чересчур любезно, — сказала, вздыхая, красивая продавщица. — В таком случае возьмите мыло из горького миндаля, оно дольше прослужит.
— Нет, в таком случае позвольте мне другое, чтобы мне скорей вернуться сюда.
— Смыльте его поскорей и приходите как можно чаще, — весело отвечала Мария. — У нас хватит мыла. Вот небольшой кусок в 15 су.
Седой господин достал из кармана бумажник, положил на прилавок, вынул порядочную пачку банковых билетов и принялся их считать с явным намерением обратить на них внимание продавщицы, потом сказал как бы про себя:
— Я думал, что здесь есть билет в 500 франков, но нет; тут все тысячные.
— Что вы, сударь! Стоит ли менять! К тому же я не могла бы сдать с него. Мы почтенным покупателям всегда отпускаем в кредит.
При слове «почтенный» Мария насмешливо улыбнулась.
— Но, позвольте, кажется, у меня есть золото, — сказал покупатель и вынул из кармана зеленый шелковый кошелек, набитый приблизительно двумястами луидорами. С рассчитанной неловкостью он уронил его и большая часть золота рассыпалась с соблазнительным звоном по прилавку. Седой господин начал подбирать его и бросать в кошелек, все продолжая исподтишка наблюдать за продавщицей. Оставив один луидор, он подвинул его концом пальца и сказал:
— Будьте любезны, сударыня, позвольте мне сдачу.
Видя, как этот господин старался показать ей свое золото и билеты, красивая продавщица едва удерживалась от смеха; но, тем не менее, она вполне серьезно сдала сдачу. Покупатель вместо того, чтобы взять деньги, обратился к ней с самым естественным видом:
— Сударыня, не будете ли вы любезны оказать мне услугу?
— Без сомнения. Какую?
— Я сейчас иду в музей. В толпе часто бывают любители пошарить в чужих карманах. Будьте добры, поберегите мои билеты и золото вместе с моим мылом. Через час на обратном пути я захвачу все это.
Хотя странное предложение очень удивило продавщицу, но она не предполагала в «почтенном» покупателе никакой задней мысли. Она не знала, что музей еще не открыт, и про-стодушно ответила:
— Я не вижу никакого затруднения и, если желаете, могу поберечь деньги в течение часа. Вы, конечно, знаете, сколько в кошельке и в бумажнике?
— Четырнадцать тысяч франков в билетах и двести луидоров золотом.
— Всего восемнадцать тысяч франков. Я положу их в свою кассу, в ожидании вашего прихода.
И продавщица спрятала билеты и золото вместе с мылом в кассу.
— Премного вам обязан, сударыня, — сказал покупатель, направляясь к двери.
— К вашим услугам, — отвечала Мария, снова принимаясь за счетные книги.
Покупатель уже открыл дверь, но, обдумав что-то, опять ее запер, вернулся к конторке, сел на свободный стул и сказал:
— Сударыня, одно слово…
— Как? Вы не сейчас пойдете в музей? — спросила Мария с удивлением.
— Конечно, я сейчас иду туда, но раньше… мне хотелось бы предложить вам один вопрос… Не припоминаете ли, что полтора месяца назад вы продали пару перчаток очень элегантному и моложавому, хотя уже пожилому господину?
— Право, не помню. А что? Он остался недоволен перчатками?
— Напротив, он был так доволен ими, что на другой же день вернулся и купил другую пару.
— Прекрасно! Замечательный покупатель! Но я его совсем не помню.
— Подумайте получше, милая барынька; это очень худощавый господин, но с приятным лицом; в петличке у него ленты многочисленных орденов, потому что он высокопоставленная особа. Он князь и пэр Франции. Он каждый день отправляется в палату пэров и нарочно проходит по вашей улице, хотя это ему совсем не по пути.