Жертва судебной ошибки
— Прекрасно. То есть, нечто вроде доктринера, иначе человек желчный, с желтым или зеленым цветом лица, язвительный, резкий, упрямый и высокомерный. Подобные люди очень полезны в политике, но мало приятны в обществе.
— Вот и не угадал совсем. Наш посланник милейший малый, самого лучшего тона и достаточно умный, чтобы не казаться смешным, хотя и женат на старухе. Я говорю: «На старухе» — сравнительно с ним, потому что ему всего двадцать шесть или двадцать семь лет, а его жене сорок; и она очень недурна, что редкость для итальянки: ведь они так быстро стареют.
— Но каким образом такой молодой человек женился на этой матроне?
— Ба, мой милый! Да потому, что человек в его годы любит широко, открыто пожить. И благодаря пятидесяти тысячам экю годового дохода, которые принесла нашему дипломату г-жа Урбано, вдова крупного неаполитанского банкира, он имеет здесь превосходный дом, самые красивые во всем Бадене экипажи, — одним словом, живет большим барином, не считая того, сколько стоило повышение этого милого его жене: ведь он из старшего секретаря посольства в Неаполе через полгода был назначен сюда уполномоченным, а спустя месяц посланником.
— Вот быстрое повышение!
— И я уверен, что он обязан этим не столько состоянию жены, сколько собственному уму и очаровательности. Даю тебе слово, что я не знаю более приятного, более обворожительного человека. Он общий любимец, все ищут его знакомства; великий герцог принимает его, как не принимал ни одного посланника, а прусский наследный принц, который здесь лечится на водах, на дружеской ноге с нашим дипломатом. Они почти ежедневно катаются вместе верхом, и принц часто бывает у него. Словом, он производит настоящий фурор.
— Вот что! А как зовут этого волшебника?
— Граф Анатоль Дюкормье.
— Откуда ты достал такого графа?
— Он новоиспеченный граф, как многие другие в министерстве иностранных дел. Но я не выдаю его тебе за настоящего дворянина, а только за джентльмена.
— Постой, однако, мне фамилия Дюкормье кажется знакомой. Дюкормье? Что такое?.. Да! Ну, конечно, теперь припоминаю: ведь он был секретарем у князя де Морсена.
— Князь покровительствует ему, и Дюкормье иначе не говорит о нем, как с благоговением и благодарностью.
— Так, так, пятнадцать месяцев тому назад Дюкормье дрался на дуэли с бедным Сен-Жераном и тяжело его ранил.
— Я не знаю об этой дуэли. Но, кстати, о Сен-Жеране. Давно ты его не видел?
— Как, ты не знаешь?
— Что такое?
— Уже больше года как он пошел в священники.
— Да ну! Чего ради он сделался священником?
— Неизвестно, хотя предполагают безнадежную любовь.
— Черт возьми! В таком случае стоило ли раньше времени получать богатое наследство, которое ему по закону приходилось только после смерти маркизы де Бленвиль, то есть я хочу сказать: г-жи Бонакэ.
— Кстати, помнишь знаменитую сцену в отеле де Морсен, в которой доктор Бонакэ, так скверно принятый сначала, держал себя, надо признаться, очень умно и с большим до-стоинством?
— Прекрасно помню этот вечер: было презанимательно! Но ты, без сомнения, прямо из Парижа и знаешь что-нибудь о Морсенах?
— Нет, я уже полгода как уехал оттуда и теперь возвращаюсь из Лотарингии, где гостил у тетки.
— А когда ты уехал из Парижа, что говорили о герцогине де Бопертюи? Перед моим отъездом эта очаровательная женщина продолжала приводить в отчаяние всех своих ухаживателей. Признаться, и я был в числе ее безнадежных поклонников и с удовольствием уехал в Неаполь, чтобы развлечься от начинавшейся безумной страсти.
— Ах, мой милый, в твое отсутствие в отеле де Морсен произошло много нового.
— Как так?
— Во-первых, князь был при смерти; потом он взял место посланника в Испании, где находится, я думаю, и теперь.
— А герцогиня?
— Ах! Герцогиня… герцогиня…
— Что такое?
— Ты был влюблен в госпожу де Бопертюи, а, может быть, и до сих пор влюблен, и мне не следовало тебе говорить…
— Чего? Что у нее есть любовник?
— Если б только это!
— У нее несколько любовников?
— Дай то Бог!
— Послушай, Жювизи, говори серьезно.
— Почти одновременно с князем и герцогиня была тяжело больна, но по выздоровлении стала еще милей, еще очаровательней, чем прежде, и тогда… Ах, мой бедный Монсеваль!..
— Кончай!
— Ты знаком с Морэнкуром?
— Еще бы! Он мне должен сто луидоров за пари на скачках и никогда, конечно, их не отдаст. Но неужели он, с его наружностью английского конюха, он, завсегдатай всяких трущоб, он, который…
— Постой, постой… Ты, следовательно, знаешь, что Морэнкур почти не бывает в обществе и предпочитает шляться по разным притонам, бывать на балах в загородных кабачках?
— Знаю. Но какое это имеет отношение к герцогине де Бопертюи?
— Очень большое, и ты сейчас увидишь. В начале прошлой осени, приблизительно в это время, Морэнкур был в Бельвиле на балу гризеток, приказчиков и тому подобной, не особенно золотой молодежи. Танцевали на открытом воздухе.
Морэнкур прислонился к дереву и смотрел на танцующих; его внимание особенно остановила на себе молодая женщина высокого роста, с гибкой, стройной как у нимфы фигурой. Он не мог рассмотреть ее лица, но его необыкновенно занимала ее манера танцевать. Соблазнительное создание старалось выделывать свои па и изгибаться как можно неприличнее. Морэнкур приходит в телячий восторг, выжидает удобную минуту и подходит ближе, чтобы получше рассмотреть эту сладострастную баядерку. И кого же он узнает? Герцогиню де Бопертюи в костюме гризетки и танцующую… хуже чем гризетка.
— В своем ли ты уме?
— Я говорю правду. Морэнкур рассказал мне эту историю на другой же день.
— Ну, конечно, Морэнкур был, как всегда, пьян.
— Не отрицаю; но он до такой степени уже привык быть пьяным, что и в пьяном виде прекрасно все замечает и разбирает.
— Говорю тебе, это невозможно. Герцогиня де Бопертюи такая гордая, такая спесивая; она больше чем кто-либо великосветская, важная дама, и вдруг в костюме гризетки, в кабаке! Повторяю, Морэнкур был пьян, или его обмануло поразительное сходство.
— В обществе так и думают. Но Морэнкур, придя в себя от изумления, в которое его повергло почти сказочное открытие, стал следить за герцогиней.
— То есть за женщиной, которую он принял за герцогиню?
— Ну хорошо, ревнивец, пусть будет по-твоему. А все же, он видел, как после кадрили герцогиня, или ее двойник, скрылась в роще со своим кавалером, молодым, румяным, красивым юношей. Морэнкур побежал за ними, но тут нахлынула толпа, и он потерял их из виду. В следующий четверг Морэнкур раньше всех явился на оргию, — однако, напрасно: ни в этот вечер, ни в следующие он не видал уже герцогини, или, если хочешь, женщины, которую он принял за нее.
— Ну, конечно! Пьяницам одно и то же видение не представляется по два раза.
— Видение… видение!
— Как, и ты также веришь небылице?
— Не стану утверждать, чего не видал сам. Но герцогиня с некоторых пор стала вести очень странный образ жизни. На приемах в отеле она почти никогда не бывала и лишь изредка показывалась в свете, где прежде не пропускала ни одного вечера.
— Следовательно, герцогиня отказалась от выездов, от балов?
— Не совсем; но говорю тебе, ее редко видали. Я видел ее в последний раз в начале зимы на большом балу в английском посольстве. Никогда она не казалась мне до такой степени красивой, как в этот раз. Она была ослепительна в своих бриллиантах и наряде. Я танцевал с ней, и меня поразило, даже оскорбило неимоверно насмешливое, сардоническое отношение к светским людям, хотя она все-таки продолжает жить среди них, играя роль боготворимой властительницы.
— Меня это нисколько не удивляет. Я всегда находил герцогиню очень спесивой, увы, слишком спесивой.
— Но есть еще нечто очень странное. Как тебе известно, герцог де Бопертюи никогда не провожал жену на балы, потому что этот милейший господин весь ушел в созерцание и изучение своих жуков.