Жертва судебной ошибки

Философский монолог герцогини был прерван лакеем, который приподнял портьеру и объявил:
— Г-н Сен-Мерри.
Вошел господин лет пятидесяти, с изящной, еще подвижной и моложавой фигурой, с выкрашенными волосами, бровями и бакенбардами. Его несколько утомленное лицо обык-новенно выражало надменную спесь, смягченную привычками хорошего общества. Злые языки говорили, что в молодости он был прелестей и что герцогиня Бопертюи, если принять во внимание разницу между красотой мужчины и женщины, поразительно похожа на г-на Сен-Мерри в молодости. Достоверно известно одно, что, благодаря двойной привилегии крестного отца и старинного друга дома, он поцеловал фамильярно Диану в лоб. Она наполовину приподнялась при его приближении; он сел возле и сказал с возмущением:
— Ну, прелестная крестница, без сомнения, вы не знаете новости?
— Какой новости?
— Какая низость! Подобные гнусности могут совершаться только в наши дни. Вот последствия этой ужасной революции 89-го года. В какое время мы живем, Боже мой, в какое время!
— Но объяснитесь же!
— По крайней мере, свежая новость. Мне ее сообщила свекровь маркизы. Бедная женщина вне себя от гнева, она в отчаянии и, чтобы избежать позора семьи, сегодня же вечером уезжает в имение, несмотря на холод и снег.
— Милый крестный, я не понимаю ни одного слова. О какой маркизе вы говорите?
— Боже мой, о маркизе де Бленвиль.
— О моей кузине? Надеюсь, что это не она сделала какую-то низость, потому что ни до ее вдовства, ни после я не слыхала о ней ничего дурного.
— Возможно, но если бы вы и слышали, то ничего бы не потеряли.
— Как, разве можно в, чем-нибудь упрекнуть госпожу де Бленвиль? Нет, это или клевета, или ошибка. Кузина, быть может, единственная женщина, за которую я отвечаю.
— Неужели? Ну-с…
— Ну-с?..
— Она вчера вышла замуж… за своего доктора!
Герцогиня разразилась страшным хохотом:
— Маркиза де Бленвиль, одна из самых знатных дам Франции… Одна из самых суровых формалисток… Вышла замуж… Ай-ай-ай! За субъекта… за человека другой породы… за своего доктора… Ай-ай-ай!.. Господин, который щупает пульс и смотрит на язык. Поистине, можно умереть от смеха, в особенности, зная маркизу. Представить только себе ее надменную, строгую наружность… Послушайте, крестный, только вам одному может прийти в голову подобная фантазия. Но, благодарю вас, вы меня насмешили, а я так уже давно не смеялась от души. Вы очаровательны.
— Знаю, герцогиня, что вы не захотите верить подобной глупости, но…
— Но очаровательнее всего ваша серьезность и хладнокровие, с каким вы рассказываете эту шутовскую историю. Это делает ее вдвое смешней. Придумали ли вы, по крайней мере, подходящее имя этому доктору?
— Я ничего не выдумывал. Этот доктор путешествовал с маркизой по Германии, и его зовут Бонакэ.
— Что вы сказали? — спросила герцогиня, еле удерживаясь от нового приступа смеха, — повторите же имя, я вас прошу.
— Ах, Боже мой, — нетерпеливо ответил Сен-Мерри, — я говорю вам: доктор Бонакэ, потому что Бонакэ — это его имя, если это можно назвать именем!
Тут Сен-Мерри подумал, что с герцогиней сделался припадок — до такой степени она хохотала:
— Ай-ай-ай!.. — говорила она, откидываясь назад, — представить себе только: маркиза носила, сперва по отцу, а потом по мужу, одно из самых громких имен во Франции, и вдруг о ней докладывают: госпожа… Боже мой… госпожа докторша… Бо… Бона… Бонакэ!..
И герцогиня опять разразилась хохотом. Третье лицо, вошедшее в комнату, прервало порыв безумного веселья герцогини. Лакей доложил:
— Ее сиятельство княгиня.
  
VIII
 
Княгиня де Морсен, мать герцогини, была женщина среднего роста, немного дородная, но хорошо сохранившаяся. Должно быть, прежде она была красива. Она дружески протянула руку Сен-Мерри, и тот поцеловал ее. Бросившись в кресло, княгиня воскликнула со сдержанным негодованием:
— Какой стыд, Боже мой, какой стыд!
— Извините меня, мама, я не встала вас встретить, — сказала герцогиня своей матери, — но, благодаря чудной шутке крестного, я от смеха лишилась всех чувств.
 
— Ну-с, моя милая, вы сейчас перестанете смеяться. Узнайте, что в эту минуту, как я говорю с вами, имя вашего отца обесчещено.
— Обесчещено?.. — спросила пораженная герцогиня. — Что это значит?..
— Это значит, что наша кузина де Бленвиль…
— Как?! — сказала герцогиня, — и вы также, мама?.. A-а, знаю, вы сговорились с крестным спеть мне этот шутовской дуэт.
— Какой шутовской дуэт? — спросила княгиня нетерпеливо. — Вы с ума сошли, Диана!..
— Я только что сообщил моей прелестной крестнице, милая княгиня, о падении маркизы де Бленвиль. Я не знал, что до вас дошла эта новость, — сказал Сен-Мерри. — Я несколько раз повторял ей, что говорю серьезно, но она не хотела мне верить и смеялась от всего сердца, думая, что я шутки ради сочинил эту нелепость.
— Какие тут шутки?! — воскликнула княгиня с горечью. — Неужели вы считаете г-на Сен-Мерри способным шутить над позором нашей семьи?
Наконец герцогиня поняла, что ее мать и крестный говорили правду, и тогда веселость ее сменилась каким-то оцепенением. И как бы еще не веря услышанному, она проговорила:
— Нет, нет, повторяю, это невозможно. Маркиза де Бленвиль не могла унизиться до такой степени! Этот слух преувеличен. Но…
— Но я вам говорю, что это дело решенное, — возразила нетерпеливо княгиня. — Больше сомневаться нельзя.
Тут Диана почувствовала глубокое возмущение. Она вспыхнула, ноздри ее раздулись. Гнев, возмущение расовой гордости заблистали в ее искрящихся больших глазах, и она воскликнула изменившимся голосом:
— О, как это низко, недостойно, и для нас, и для этой женщины! Какое несчастье! Какой позор!.. Послушайте, этот брак недействителен, маркиза впала в детство.
— А что вы думаете об этом? — обратилась наивно княгиня к Сен-Мерри. — Признают ли законным это чудовищное сожительство, потому что браком его назвать нельзя? Вам часто приходилось говорить с прокурорами по вашим делам.
— К несчастью, сударыня, этот брак — законный, вполне законный, — сказал Сен-Мерри, пожимая плечами.
— И они могли найти бесстыдного священника, который освятил такой срам во имя религии! — воскликнула княгиня и потом прибавила с каким-то ужасом: — Но, Боже мой, что с нами, куда мы идем?..
— А, милая княгиня, — отвечал не менее ее смущенный Сен-Мерри, — клянусь, я не знаю, окончательно не знаю, куда мы идем, но, очевидно, катимся в пропасть… в хаос! С революции 89-го года безобразия сменяют друг друга. Вспомните, летом был другой ужасный скандал, когда эта несчастная маленькая графиня де Сюрваль допустила увезти себя… кому же? Художнику, господину, который рисует картины и живет этим. Я вас спрашиваю: зачем? Потому что граф Сюрваль уже много лет смотрел на все, как порядочный человек.
— И свет также закрывал глаза на то, что она компрометировала себя самым странным образом, меняя любовников, как платья, потому что, по крайней мере, это происходило в нашем обществе. И вот, чтобы достойно завершить свою прекрасную жизнь, она придумала, чтобы ее похитили. Но кто? Какое-то существо из другого мира. И она отправляется с ним жить по-супружески куда-то в провинциальную глушь… По правде, я не знаю: что отвратительнее — эта ли история, или поведение бесстыдной маркизы?
— Ах, Боже мой, — горько воскликнула Диана, — обе низости стоят одна другой: сохранить свое имя и титул, чтобы трепать их в грязи, или иметь подлость отказаться от своего положения и звания, чтобы носить или, скорее, переносить имя человека, который за плату навещает больных… Здесь нет выбора…
Новые лица приняли участие в этой сцене. Лакей последовательно доложил:
— Баронесса де Роберсак… Его сиятельство князь.
Баронесса де Роберсак была женщина лет сорока пяти, очень худощавая брюнетка, с проницательным взглядом и слащавой улыбкой на лукавом и прелестном лице. Впрочем, с известной точки зрения она была замечательной и выдающейся женщиной.