Венский вальс (СИ)

— Знает, — кивнул полпред. — Менять станете?
— А смысл? — пожал я плечами. — Этих уберу, где гарантия, что придут другие, умнее? А я теперь не уверен, что и другие лучше.
На самом-то деле я уже планировал их заменить, но на подбор новых сотрудников нужно время. Мурашко и Зарубин — креатура Бокия. Он, будучи моим заместителем и исполняющим обязанности подбирал людей для посольств, с которыми у нас имеется дипотношения. Набрал, стало быть… Значит, либо всех разом менять, либо вначале направить в полпредства ревизоров. И вместе с Трилиссером срочно организовать краткосрочные курсы для убывающих за рубеж. Вот здесь моя оплошность.
— Да, а почему Мурашко с Зарубиным у вас вместо швейцаров работают?
— А что им еще поручить? — усмехнулся Ганецкий. — Они же себя сразу себя со мной так поставили — мол, мы чекисты, призваны бдить и охранять. Вот, пусть по специальности и работают. На технический персонал средства не выделены, а остальные члены полпредства своим делом заняты. А мы же и торговлей занимаемся, и беженцами. Да и товарищу Артузову помогать нужно. Вон, недавно из Польши почти сотня человек вышла, из лагеря для военнопленных сбежали.
— А сколько человек в полпредстве? — спросил я.
— Если считать с вашими … коллегами, семнадцать человек.
— Маловато.
— Прошу у Чичерина еще человек двадцать, но пока не дает, лишь обещает, — вздохнул Ганецкий.
Пока разговаривал с Ганецким, уже и вечер наступил. Наскоро перекусив с Яковом Станиславовичем бутербродами, отправился к себе. Что же, настало время побеседовать с подчиненными. Пригласив обоих в свою комнату, кивнул им на заправленную кровать:
— Присаживайтесь, товарищи.
Оба закордонных сотрудника уселись, а я, заняв единственный стул, сказал:
— Вы сейчас вольны встать и уйти. Дескать — ты нам не начальник и, вообще, товарищ торгпред — вы никто и звать тебя никем.
— Мы уже догадались, кто вы такой, — хмуро обронил Мурашко.
— Вот как? — сделал я удивленный вид. — И кто же я такой?
— Вы — начальник нашего отдела, — добавил Зарубин. — Когда Глеб Иванович нас к себе забирал, то сетовал, что начальник все время в командировках, а ему одному приходится все на себе волочь. Да и вели вы себя не так, как другие торгпреды, которые из Англии ездят. Они сразу, без уговоров, чемоданы открывали, а вы спорить принялись.
— Допустим, я не спорил, а хотел посмотреть вашу реакцию, — признался я. — Когда вас сюда отправляли, какие инструкции давали?
— Да никаких, — пожал плечами Мурашко. — Глеб Иванович сказал — дескать, начальник с вами должен встретиться, но его нет. Так что, смотрите сами, на месте разберетесь, что к чему. Приказал раз в месяц доклад слать по состоянию дел в Латвии.
Вовремя я Бокия убрал с должности зама, очень вовремя. Мало того, что он Дзержинскому жаловался, так еще и подчиненных настраивал против меня. И неумно, и непорядочно. А уж про то, что Бокий просто обязан был объяснить людям, в чем суть их новой деятельности, вообще молчу.
— Вы где раньше работали? — поинтересовался я.
— В Туркестане, в особом отделе.
— И чем занимались?
Зарубин вытаращил глаза, а Мурашко принялся перечислять:
— Присматривали за личным составом — за его политическим состоянием. Искали замаскированных конриков в войсках, и среди местного населения.
— И много нашли?
— Я вражеского агитатора выявил, — гордо сообщил Зарубин. — Он к нам в Самарканд из Бухары листовки таскал. А в Бухаре потом целый штаб белогвардейцев накрыли.
— А здесь у вас какие успехи? — поинтересовался я.
— Особых успехов нет, — посетовал Мурашко. — Ну, разве что, полпред Тихомиров уже два раза возвращался в полпредство в нетрезвом виде. Мы ему внушение сделали, а он нас по матушке послал. Сказал, что для дела ему нужно.
— А с кем Тихомиров пил, выяснили?
— Да как мы выясним-то? — удивился Зарубин. — Он в городе с кем-то пил, а мы тут целыми днями сидим. Рапорт, конечно, на имя товарища Ганецкого написали, но он ему хода не дал.
— То есть, Ригой вы любоваться не ходили? — уточнил я.
 
— Какое любование, товарищ начальник? Нам и здесь дел невпроворот. Целыми днями посетители шастают туда-сюда, едва успеваем документы проверять.
Ясно. Ригу они не изучали, ни улиц, ни проходных дворов не знают. Операцию, если она понадобится, завалят сразу. Про знакомство с местными жителями, наблюдением за эмигрантами и прочими, что могут представлять опасность для Советской России спрашивать глупо. А уж про вербовку…
— А что у вас с донесениями по состоянию политической жизни Латвии? Как информацию получаете? Какие газеты читаете? Понимаю, что по-латышски вы не понимаете, но здесь ведь и русские газеты выходят.
— Как получаем, — почесал затылок Мурашко. Заметно, что хочет что-то соврать, но не рискнул. Вмешался Зарубин:
— Нам здешние товарищи помогают, из полпредства. А мы потом своим шифром зашифровываем, и в иностранный отдел посылаем.
— То есть, вы просто переписываете доклады дипломатов и в Москву шлете? — уточнил я.
— Ну да, а что такого? — удивился Мурашко. — Политическую жизнь Латвии товарищи правильно отражают, что изменится, если мы по-своему напишем? Крестьян безземельных много, они в города идут, работу ищут. Что тут думать? Надо революцию делать.
Ну да, что тут думать? Нельзя забывать, что Латвия — аграрная страна. Может, ситуация и получше, чем была в России в конце девятнадцатого века, но горожане составляют лишь двадцать пять процентов населения, а остальные семьдесят пять — это крестьяне. Победит та политическая сила, за которой пойдет крестьянство. Не сумели бы большевики выиграть гражданскую войну, если бы не отдали крестьянам землю. А здесь латышский парламент уже потихонечку начал разукрупнять помещичьи имения, оставляя землевладельцам не более пятидесяти гектаров, а остальное отдают крестьянам. Искать работу в города идут единицы, может, десятки. К тому же, маргиналы никогда не станут ударной силой революции. А безземельные крестьяне, получив от правительства землю, враз станут буржуазией и социалистическую революцию устраивать не станут. Зачем воевать, если и так все дадут? А мои подчиненные перепишут из докладов своих коллег из НКИД идею, что зарождающийся пролетариат готов выступить за дело марксизма-ленинизма. И что мы получим в результате? Вот-вот… Политбюро, получив одинаковые доклады и из НКИД, и из ИНО ВЧК, сделает вывод, а Коминтерн начнет рыть землю, готовить вооруженное выступление, которое закончится кровью.
Менять нужно дураков и, чем быстрее, тем лучше. Напишу рапорт Дзержинскому, пусть объявит мне выговор за плохую работу. Но говорить о том вслух я не стану. Скажу, они тут дров наломают. Поэтому, сказал совсем другое:
— Что я вам могу сказать? Работаете вы правильно, наблюдение ведете, досмотр проводите. Поняли, в чем ваша ошибка?
— Так точно, — обрадовался Мурашко. — С подследственными, то есть, с гостями полпредства вести себя вежливо, а принадлежность к ВЧК скрывать.
— Что ж, товарищи, можете быть свободны.
Отпустив обоих чекистов, я еще раз подумал, что нужно убирать дураков, заменять их другими товарищами, более грамотными и толковыми. А потом в голову пришла мысль: а зачем мне их убирать? Подберем с Трилиссеров парочку ребят, пришлем сюда. А Мурашко с Зарубиным пусть себе трудятся, изображают чекистов. Рычат себе, страх нагоняют. А новые люди, за их спиной, станут себе дело делать. Роскошь, конечно, держать в качестве «дымовой завесы» двух человек, но посмотрим. Может, оно себя и оправдает?
  
Глава пятнадцатая. Пока шумит мотор
 
Поезд неспешно подходит к Рижскому (то есть, пока еще Виндавскому) вокзалу, паровоз гудит. Резкий толчок и остановка. Все. Можно выходить на перрон.
От вокзала и до Лубянки недалеко, можно дойти минут за сорок, но тащиться с чемоданом не хочется. Да и по статусу уже не положено. А в чем прелесть быть начальником (и немалым), так это в том, что тебе не надо искать такси или извозчика, потому что едва ли не к самому перрону подают машину. Главное, чтобы встречающих оказалось не слишком много. Нормально, если один человек, что проводит тебя до авто, откроет заднюю дверцу, поможет сесть, а сам усядется спереди, как оно и положено. А вот, ежели, встретят трое, оно куда хуже, потому что тебе придется сидеть сзади, между двух чекистов — конвоиров, а на переднее сиденье усядется не охранник, а старший группы захвата. Авось я пока еще не настолько проштрафился, чтобы за мной группу высылать. Шучу.