Ведьмы Плоского мира
Каждый раз, когда приходилось сталкиваться с миром букв, матушка чувствовала себя не в своей тарелке. Ее глаза выпучились, язык высунулся наружу, на лбу бусинками выступил пот, но перо, поскрипывая, все-таки двигалось по странице, хоть и сопровождалось отдельными негромкими “зараза” и “чтоб тебя”.
Письмо звучало следующим образом, правда, данному варианту не хватает свечного воска, клякс, замарываний и жирных пятен оригинала:
* * *“Главному Валшебнеку, Низримый Уневерсетет, здрасте, надеюсь все здаровы, я насылаю вам некаю Искорину Смитт, у ние есть задатки валшебнека, но чиво с ней дальши делать я ни знаю ана трудалюбивая девачка и чистаплотная и исче мастиритса выпалнять разнабразные работы па дому, Я нашлю с ней Дениг, жилаю вам жить долга и закончеть ваши дни в мири, астаюс ваша Исмиральда Ветравоск (дивица) Ветьма”.
* * *Матушка поднесла письмо к свече и пробежала его критическим взглядом. Хорошее письмо получилось. Она взяла слово “разнабразный” из “Ещегодника”, который читала каждый вечер. Этот “Ещегодник” всегда предсказывал “разнабразные бетствия” и “разнабразные несчастья”. Матушка не вполне представляла себе, что это значит, но слово ей нравилось.
Матушка Ветровоск запечатала письмо свечным воском и положила на стол. “Оставлю в деревне для почтальона. Все равно завтра утром идти за новым чайником”, — решила она.
* * *На следующее утро матушка постаралась одеться как следует — выбрала черное платье, украшенное изображениями лягушек и летучих мышей, широкий бархатный плащ (по крайней мере, материал его после тридцати лет упорной носки стал весьма смахивать на бархат) и надела полагающуюся по должности шляпу, пригвоздив ее к волосам шпильками.
Сначала матушка и Эск зашли к каменщику и заказали новый экран для очага, после чего отправились к кузнецу.
Это была продолжительная и бурная беседа. Эск вышла в сад и забралась на добрую, старую яблоню. Из дома время от времени доносились крики отца и вопли матери, а иногда надолго воцарялось молчание, означающее, что матушка Ветровоск мягко втолковывает что-то голосом, который Эск определяла для себя как голос “именно-так-и-не-иначе”. Старая ведьма могла иногда разговаривать ровным, размеренным тоном. К такому тону, наверное, прибегал сам Создатель. Неизвестно, содержалась ли в этом голосе магия или просто головология, но он исключал всякую возможность споров и ясно давал понять, что то, о чем он говорит, в точности соответствует тому, как все должно быть.
Ветерок слегка раскачивал дерево. Эск сидела на ветке и от нечего делать болтала ногами.
Она думала о волшебниках. Они редко заходили в Дурной Зад, но о них рассказывали множество историй. Волшебники обычно мудрые, припомнила она, и очень старые, а еще они творят могущественные, сложные и таинственные чудеса. Кроме того, все они носят бороды. Поскольку все без исключения мужчины.
В данном положении вещей крылась какая-то фундаментальная проблема, которую Эск никак не могла разрешить до конца. Почему бы…
Церн и Гальта пронеслись сломя голову по дорожке и, пихая друг друга, остановились под деревом. В обращенных на сестру глазах читалась смесь восхищения и пренебрежения. Волшебники и ведьмы были объектами благоговейного почитания, но к сестрам это не относилось. Почему-то известие о том, что твоя сестра учится на ведьму, вроде как обесценивает эту почтенную профессию.
— На самом деле ты ведь не умеешь творить чары, — заявил Гальта.
— Конечно, не умеет, — подхватил Церн. — А что это за палка?
Эск оставила посох прислоненным к дереву. Церн с опаской потыкал его пальцем.
— Пожалуйста, не трогайте его, — торопливо предупредила Эск. — Он мой.
Обычно Церн реагировал на просьбы примерно с такой же отзывчивостью, как реагирует шарикоподшипник, но сейчас, к преогромному удивлению мальчика, рука его замерла на полпути к посоху.
— Не больно-то и надо, — пробормотал он, чтобы скрыть свое смущение. — Обычная старая палка…
— Это правда, что ты умеешь творить чары? — спросил Гальта. — Мы слышали, как матушка говорила об этом.
— Подслушивали у двери, — добавил Церн.
— Ты же сам только что сказал, что я ничего не умею, — беспечно отозвалась Эск.
— Так умеешь или нет? — Лицо Церна покраснело.
— Может быть.
— Не умеешь!
Эск посмотрела на него. Она любила своих братьев — когда напоминала себе, что так положено, — хотя обычно рисовала их сборищем громких воплей в штанах. Но в том, как пялился на нее Гальта, было что-то поросячье и очень неприятное, словно она нанесла ему личное оскорбление.
Она почувствовала, как по телу ее пробежала дрожь, и мир внезапно показался ей чересчур резким и отчетливым.
— Умею, — возразила она.
Гальта опустил взгляд, и глазки его сузились. Он злобно лягнул посох ногой.
— Старая палка!
Эск подумала, что сейчас он — вылитый злобствующий поросенок.
Панические вопли Церна заставили родителей и матушку броситься к задней двери и вихрем промчаться по засыпанной шлаком дорожке.
Эск с мечтательно-задумчивым видом сидела в развилке яблони. Церн прятался за деревом, и его лицо было не более чем ободком вокруг багровой, вибрирующей, надрывающейся глотки.
Гальта с довольно изумленным видом стоял на куче уже ненужной ему одежды и шевелил пятачком.
Матушка решительно подошла к дереву, и ее крючковатый нос оказался на одном уровне с носиком Эск.
— Превращать людей в свиней нельзя, — прошипела она. — Даже братьев.
— Я ничего не делала, это получилось само собой. Да и сама признай, этот облик больше подходит ему, — равнодушно отозвалась Эск.
— Что происходит? — вопросил кузнец. — Где Гальта? И что здесь делает этот поросенок?
— Этот поросенок, — ответила матушка Ветровоск, — и есть твой сын.
Мама Эскарины вздохнула и мягко повалилась на спину, однако кузнец оказался готов к такому ответу. Он перевел взгляд с Гальты, который умудрился выпутаться из штанин и теперь с энтузиазмом копался в ранних падалицах, на свою единственную дочь.
— Это она сделала?
— Да. Или это было сделано через нее, — объяснила матушка, с подозрением поглядывая на посох.
— О-о.
Кузнец снова посмотрел на своего шестого сына и признал, что это обличье действительно идет ему. Не глядя, он протянул руку, отвесил верещащему Церну затрещину и спросил:
— Ты можешь превратить его обратно?
Матушка резко обернулась и смерила Эск свирепым взглядом. Эск пожала плечами.
— Он не верил, что я умею творить чудеса, — спокойно заметила она.
— Что ж, думаю, ты доказала то, что хотела доказать, — буркнула матушка. — И сейчас, сударыня, вы превратите его обратно. Сей момент. Слышишь?
— Не хочу. Он мне грубил.
— Понятно.
Эск с вызовом уставилась на матушку. Матушка строго посмотрела на нее. Их воли схлестнулись, звеня, как цимбалы, и воздух между старой ведьмой и девочкой сгустился. Однако матушка всю свою жизнь занималась тем, что заставляла непокорных людей и животных подчиняться приказам. Хотя Эск оказалась на удивление сильным противником, было совершенно очевидно, что она сдастся еще до конца этого абзаца.
— Ладно, ладно, — прохныкала Эск. — И зачем я превращала его в свинью? По-моему, он сам успешно справляется с этим.
Она не знала, откуда именно пришла к ней магия, поэтому, интуитивно определив верное направление, произнесла свою просьбу. Гальта появился снова — голый и с яблоком во рту.
— Фо ффоифхофиф? — поинтересовался он.
Матушка резко обернулась к кузнецу.
— Теперь ты мне веришь? — рявкнула она. — Ты что, действительно думаешь, будто она всю жизнь просидит в этой дыре, напрочь позабыв о магии? Представляешь, что станет с беднягой, за которого она выйдет замуж?
— Но ты всегда утверждала, что женщина не может стать волшебником, — возразил кузнец.
Вообще-то он испытал немалое потрясение. Матушка Ветровоск, насколько ему было известно, никогда никого ни во что не превращала.