Днем с огнем (СИ)

— За все и сдачи не нужно, — в порыве щедрости сказал он.
А потом добавил что-то еще. Я не разобрал ни слова. Это даже не было похоже на человеческую речь. Змеиное шипение, треск ломающегося дерева, скрежет ножом по стеклу — таковы были звуки.
И перед глазами померкло.
В себя я пришел так же резко, как до того выключился. Кто-то щелкнул тумблером, чтобы я успел насладиться беспомощностью и перспективами.
О перспективах я мог судить по причине удачного ракурса. Тело, которого я не ощущал вовсе, как и не было его, одна чистая мысль, лежало на боку. В полутьме, разжижаемой дневным светом, что просачивался из-под складок местами вздыбленной крыши, я мог наблюдать за своим недавним попутчиком. Это была единственная доступная мне-мысли функция. Впрочем, вру. Еще я мог паниковать, но почему-то кроме осознания: "Вот это подходящий момент для паники, АБ, теперь можно", — ничего схожего с тем чувством не проскальзывало. Спишем на шок и нестандартность ситуации.
Еще я мог моргать. Что обнадеживало: раз к векам вернулась подвижность, раз что-то их подняло, глядишь, и до прочего организма дело дойдет.
Мой бывший попутчик, балагур и куряка не сидел без дела, дожидаясь моего пробуждения. Он что-то сосредоточенно вырисовывал (или вписывал, с моего угла зрения было не очень понятно) малярной кистью на темном полу. Кисть то и дело окуналась в литровую стеклянную банку, в таких ма раньше варенье на зиму закрывала. Пол в той части был вроде как заметен, кажется, от пепла. Или от дичайшего слоя пылищи. Опять же, ракурс и недостаток освещения не помогали детализировать.
— Очнулся? — спросил с участием в голосе "костюмчик"; впрочем, пиджак он снял, пока я был в отключке, а рукава рубашки закатал. — Я же рассчитывал дозу… Не важно.
"Это что, классический злодей сейчас толкнет классическую речь?" — с отторжением подумалось мне.
— Ничего личного, парень, — если верить голосу, сидящий на корточках дядька мне прямо-таки сочувствовал. — Мне жаль, что до этого дошло. Был отличный ход: уехать из города. Я даже понадеялся, что ты не вернешься. Годика с пол вне Петербурга — и мне бы не пришлось прибегать к неприятному.
М-да, темно-красное на кончике кисти, не обязательно краска, аж подтверждало сочувствие.
— Заставил ты меня по возвращению побегать, конечно, — отер он свободной рукой воображаемый (или реальный?) пот со лба. — Еще раз: мне жаль. Скоро для тебя все закончится. Там, где началось. Она не должна узнать, что ты втянут. Это недопустимо. А это вот, — он повел рукой над полом. — Чтобы не впустую тебя отработать. Это было бы расточительством.
То, что дядька любит лить слова, я понял еще в такси. И ждал, что он продолжит мысль: что значит — не впустую? О каком расточительстве речь? Кто такая — она?
Дар. Не впустую — ему нужен дар огневой. Которого я не ощущаю, равно как и тела. Федя Ивановна внутри саквояжа так же себя чувствовала? Во тьме, но в сознании, как заживо погребенная, вмурованная в темную бестелесность? Если да, у меня было преимущество: я мог видеть и даже слышать.
Слышать далекие раскаты грома и резкие удары ветра по истерзанной крыше. Я узнал, где мы: гараж, чертов гараж, в который я сдуру влез, чтобы спасти пацана. Где началось, там и кончится… Успеют явиться законники, подняла ли шум обо мне их Беда-Беда?
— Лучше не надейся, парень, — как будто прочтя мои мысли, с участием произнес дядька. — Я столько шума наводил тут, загонял псов шелудивых. И меры принял. Все, не отвлекаюсь. Быстрее закончу, быстрее…
Он покачнул головой и вернулся к прерванному занятию. Продолжил марать чем-то красным пол.
Я попытался найти в себе хоть малый отсверк огня. Владыка я его или где? "Или где". Как там говорила Бартош? Жить с заглушенными чувствами, дышать через раз, после успеть пожить без пут, в цельности? Чтобы вернуться к залитым воском глазам и ушам, затянуть руки-ноги? Да, было очень похоже. Тень меня недавнего валялась на полу гаража. Тень-мысль.
Но даже тени не хотелось так глупо сдаваться. Не хотелось идти на убой. Я жаждал жить и вернуть себе цельность.
 
Увы, у банкира-искусствоведа-убийцы были другие планы.
"Не может все закончиться так глупо!" — бунтовало все во мне. Билось, ярилось — без всякого пламени, без коня огнегривого.
На щеку мне упали крупные капли: обещанная Чеславом гроза приближалась. С надежной кровлей для укрытия, правда, не сложилось.
Чеслав. "Пепел помнит, как пламенел".
Кошар: "Зола помнит, как была костром. Пепел помнит, как был пожаром".
Пепел помнит… Что толку мне от памяти пепла, если я не могу с ним говорить? Не могу обратиться к той памяти.
Огненный вал, слепящая молния. Рокот. Это все пронеслось перед глазами, будто нынешнее. Реальное.
Новые капли, на этот раз в ухо. Гром — совсем близко.
— Плацет облаце, — вплелось в громовой раскат.
Еле слышно, сам не понимаю, как уловил — память сработала?..
"Костюмчик" чертыхнулся, стер с лица упавшую каплю. Крышу изрядно покорежило пожаром, щелей в ней хватало на нас обоих.
— Льеца водица. — не расслышал за стуком настойчивых капель по остаткам кровли мой бывший попутчик.
Зато услышал я. Малявка? Карасична? Пришла поспособствовать, убедиться, что я не смогу сдержать обещание, данное ее батюшке: назвать ее имя в смертном проклятии? Если так, она отлично подобрала момент.
— Льеца водица, — за новым раскатом. Кончик тонкой косицы, свешенный в пролом кровли.
Пепел помнит…
Ты был пожаром, ты пламенел! Ты несся, неостановимый и алчный! Ты был могуч — для чего? Чтобы тебя заметали, как сор, из-за каких-то художеств?
— Не-у-го-дица. — в промежутке между раскатами.
Рисовальщик застыл с занесенной кистью.
"ГОРИ ЖЕ!" — прокричал я мысленно.
И пепел услышал.
Он полыхнул тем гордым превосходством, от которого перехватывает дух. Презрением, злостью, отмщением полыхнул он, расслышав мой зов. В этом огненном вале никто не кричал. По мне он прошелся теплым касанием, снял путы, вернул мне власть над телом. А к моему несостоявшемуся убийце он рванул, облизал ало-рыжими языками, опрокинул. Все пламя, возгоревшееся в гараже, собралось в один гулкий, искрящийся шар. Чтобы выплюнуть нечто темное, спекшееся — к ногам моим, как кость.
Или как придавленную мышь из пасти кота-добытчика.
— Ты — мой, — встав, выпрямившись во весь рост, раздельно произнес я, ощущая себя — бушующим пламенем.
Язычки стрельнули искрами, лизнули мои пальцы. Отступили, затихли.
— Не могу ответить взаимностью, — переступив через то темное, я поискал в себе муки совести. Не нашел. — Мне не жаль.
— Праскуня Карасична, — немного отойдя от территории с гаражами, я наткнулся на мелкую.
Успела, выходит, удрать до пекла и жара, и сидела теперь, дрыгая ножками в белых гольфиках с синими полосами, на крыше автомобиля. Того, на котором мы с говорливым курякой ехали с набережной реки Мойки. Я обошел транспортное средство, чтобы проверить, жив ли пересаженный на соседнее с водительским сиденье сам водитель. Живой он был. А мне не пришлось гадать, как куряка допер от перекрестка до гаража мое немало весящее туловище.
— Вонючка, — вздернула носик малявка, проорала, перекрикивая дождь и гром. — Не смей помирать! Ты мой, понял? Раз мне за тобой уходить, не смей дохнуть! Ты мой, камнем под воду, кровью к омуту, только я тебя отправлю. Мой-мой-мой!
Она спрыгнула с крыши и забавно затопала ножками по луже на асфальте. Взбивая навстречу к падающим с неба каплям — капли из-под ножек.
 
Гроза сместилась. Сверкало и бухало теперь издали, нам остался лишь ливень.
Я всплеснул руками в умилении.
— Батюшка осведомлен, где и чем вы занимаетесь, милейшая собственница?
— Батюшке по плавнику, где я, — поморщилась девонька. — Он к лебедям примеряется. Какие лебедушки заживут в его прудочке? Чешуя в заклад: поплывут по пруду лебеди, поплывут по кладбищенскому. Слуг сухопутных принудит, смотрины лебединые с боями петушиными ему устроят. Спит и видит батюшка Карасич, чтобы повод к тому появился. Ты про то на ус намотай себе, вонючка.