Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

— Саша, — негромко позвал Семёнов, — будь другом, приготовь кофе. Покрепче.
Был уже такой случай, когда в мгновение рухнули надежды и малодушно хотелось умереть. Ну, шурф не в счёт, там умирать было стыдно — из-за собственной глупости, да ещё в одиночку. Случилось это много лет назад на Льдине, под самый конец полярной ночи. Двое суток торосы давили, крошили Льдину, ушли под воду кают-компания и дизельная, поломало домики. Двое суток без сна и отдыха по мосткам, перекинутым через трещины, люди таскали ящики и мешки с продовольствием, палатки и оборудование — спасались от вала торосов. И вот наконец подвижки прекратились, всё стихло. Полумёртвые от усталости, кое-как установили палатки и только улеглись кто куда, как снова толчок и грохот лопающегося льда. И тут Семёнов вывихнул руку. Как это произошло, он не понял, лишь почувствовал удар и дикую, непереносимую боль. А жаловаться было некому, нужно снова таскать ящики и мешки, и он, едва ли не теряя сознание, таскал одной рукой, пока не споткнулся на мостике и не упал в ледяную воду. Тогда-то он и готов был умереть, но Андрей не позволил — подцепил багром за каэшку, удержал на поверхности, вытащил. А дальше было забытьё, сон с кошмарами и пробуждение в жарко натопленной палатке…
— Пей, Николаич. — Бармин протянул кружку. — Беру твой метод на вооружение, даже название придумал.
— Какой метод? — не понял Семёнов.
— Мордобой как средство прекращения истерики.
— Брось, — поморщился Семёнов, прихлёбывая кофе. — А то как врежу…
Они рассмеялись.
— Кофе, ребята! — объявил Бармин. — Держите кружки.
— Принимайте гостя! — послышался голос Гаранина, и в дизельную тихо скользнул Волосан. Шкура его свалялась, морда вытянулась, а хвост, который Волосан всегда так гордо держал трубой, волочился по полу.
— Как это я забыл! — ахнул Бармин, доставая из кармана тюбик. — Ко мне, бедолага! Открой пасть. И не смотри на меня грустными собачьими глазами, срок твоей путевки ещё не истёк. «О люди, куда вы меня затащили?» — спрашивает Волосан. — «Кончайте эту прескверную шутку!» А-а, нравится?..
— Что это у тебя? — поинтересовался Гаранин.
— Сгущённое какао с молоком, любимая пища нашего гипоксированного друга. Правда, Волосан? Отреагируй!
Волосан облизнулся, тявкнул по-щенячьи и снова раскрыл пасть. Все заулыбались.
— А ты так умеешь, Веня? — спросил Бармин.
Филатов продолжал молча пить кофе и шутки не принял.
— Помнишь Бандита, Андрей? — Семёнов вздохнул. — Какая любовь была! До сих пор чувствую себя виноватым.
— Это на Льдине, — пояснил товарищам Гаранин. — Был у нас такой рослый лохматый пёс Бандит, сибирская лайка. Фокусник и умница вроде Волосана, мог запросто выступать в цирке. И вот однажды Коля Белов, большой любитель сюрпризов, привёз нам со станции Челюскин свинку по имени Пышка. Мы думали, начнутся между нашим зверьём склоки, но ошиблись: Бандит с первого взгляда в неё влюбился, целыми днями сидел у деревянной клетки и лизал Пышкин пятачок. Всё-таки животное, а люди — разве они поймут всё, что происходит в собачьей душе? Но время шло. Пышка росла на глазах, пора её готовить на камбуз, а никто не мог решиться — рука не поднималась. Наконец нашёлся один смельчак, пристрелил из карабина. Бандита в тот день «арестовали», заперли в домике, а когда выпустили — всю станцию обегал, пока не понял, что не увидит больше своей любимой Пышки. И долго был безутешен, ничего не ел, только снег лизал…
— А ты? — упрекнул Волосана Бармин. — Способен ли ты на такую бескорыстную любовь к простой, необразованной пингвинке?
Волосан попытался сделать стойку, но не смог и виновато заюлил хвостом.
— Ладно, поверим на слово. — Бармин погладил собаку и спрятал отощавший тюбик. — Укладывайся в спальный мешок здесь, нечего прятаться от коллектива.
— Масло прогрето, Николаич, — сообщил Дугин. — Можно начинать.
— А топливная система в порядке? — Семёнов знал, что в порядке, только что на его глазах механики осматривали насос и форсунки, и поймал себя на том, что неосознанно хочет оттянуть начало работы. Организм не был на неё запрограммирован, что ли, — не только у него, у всех пятерых людей, столпившихся у дизеля. Пока сидели, пили кофе, гнали от себя эту мысль. Дугин даже втихаря ещё раз поколдовал над аккумуляторами, надеясь на чудо. Не там искал, чудо — что они дизель смонтировали и на ногах остались…
 
Рукоятка запуска находилась у дизеля внизу и была похожа на изогнутую ручку, какой заводят моторы автомашин. В этом положении рукоятки Семёнов видел главную трудность: чтобы её раскрутить, нужно было многократно нагибаться всем телом почти до пола. А нагибаться было мучительно тяжело: прерывалось и так сбитое дыхание, кровь бросалась в голову, и к горлу подступала отвратительная тошнота.
— Х-холодно. — Бармин передёрнул плечами. — Дай согреться.
— Я начну, покажу.
Дугин взялся обеими руками за рукоятку, напрягся так, что на лбу вздулись жилы, с огромным усилием провернул один раз, другой, третий.
— Масло… вязкое, — тяжело дыша, пояснил он. — Первые обороты… самые трудные…
— Отвались… — Филатов встал на место Дугина, согнулся. — Р-раз… два… три… четыре…
— Куда прёшься без очереди? — прикрикнул Бармин на Дугина и сам взялся за рукоятку. — Дай-ка я её уговорю…
На десятом обороте Бармин задохнулся. Не в силах выпрямиться, так и стоял, согнувшись и с шумом втягивая в себя воздух.
Бармина сменил Семёнов, его — Гаранин, потом снова Дугин, Филатов и Бармин.
Шли третьи сутки на Востоке, а ничего труднее той работы первой пятёрке ещё не выпадало. И делать её пришлось тогда, когда люди перешагнули свой предел.
Первым свалился Гаранин. У него сильно пошла носом кровь, и Бармин уложил его в спальный мешок отдыхать. Остались вчетвером, но Дугина затрясло в изнурительном спазматическом кашле с кровью. А рукоятку крутили трое. Поднялся Гаранин — впал в обморочное состояние Семёнов.
Дизель не запускался. Люди продолжали работать, как в тяжёлом сне.
  
Филатов
 
Бывает так, что с виду человек никчёмный и беспомощный хлюпик, даже сострадание к нему испытываешь — так мало в нём жизненных сил, способности к борьбе за существование. Жалеешь его, ищешь, чем бы ему помочь, как уберечь от толчков и пинков, и вдруг с удивлением видишь, что хлюпик тот великолепнейшим образом сам себя защищает: ступят на него — выпрямится, плюнут — отряхнётся, как ни в чём не бывало, да ещё исподтишка фигу в кармане покажет. С виду — тщедушный одуванчик, а на самом деле вполне живучий толстокожий репейник! Отсутствие настоящей закваски он восполняет редкостной приспособляемостью и полнейшей беспринципностью — цель оправдывает средства. А если покровителя найдёт и в сильненькие пробьётся — берегись, за все унижения свои отомстит!
А другой — на него не то что наступить, пальцем тронуть — сто раз подумаешь. Всего в нём с избытком — и мускулов и энергии, ему и приспосабливаться не надо — с боем возьмёт от жизни что положено. И никому в голову не приходит, что этот несокрушимый с виду богатырь уязвимее хлюпика, потому что душа у него болезненно чувствительная, как уши слона, которые от слабого укола обливаются кровью. Несокрушимость такого человека обманчива: любая несправедливость может вывести его из строя. Приспосабливаться, чувств своих он скрывать не умеет. На дружбу он отвечает преданностью, за доброе отношение платит сторицей и никогда не прощает предательства. Такие люди обычно не делают карьеры, ибо на компромиссы и зигзаги не способны, а по прямой линии далеко не уйдёшь — упрёшься в стенку. Редко случается, что их понимают и ценят, куда чаще бывает — шарахаются и стараются поскорее избавиться, слишком много в них и от них беспокойства.
Таким человеком был Филатов.
Наверное, в жизни каждого есть эпизод, сыгравший большую и иной раз решающую роль в формировании его характера. Иногда это происходит в раннем детстве, и столь далёкая дистанция покрывает тот эпизод дымкой, из-за которой трудно что-либо различить; но чаще бывает так, что он случается позже и запоминается навсегда.