Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

Семёнов колебался. Не взять Филатова — значит, обидеть Андрея, чутью которого привык доверять. Андрей ошибается редко, но всё же такие случаи бывали: слишком многое он прощает людям, в которых, как он говорит, «ни грамма фальши». Но не только из этого, из других важных слагаемых складывается полярник… Было бы время «обкатать на всех режимах», проверить, так нет этого времени… Рискнуть?
— Так что, не берёте?
«Напрягся, сжался, как пружина, — подумал Семёнов. — Силы много, воли — ещё не знаю, а вот такта маловато». И всё же парень чем-то ему нравился.
— Не опережай события, Веня. Женат?
— Рано мне жениться, подожду. Мир хочу посмотреть.
— Поэтому — в Антарктиду?
— Конечно! Одна дорога, говорят, чего стоит, два океана и стоянки в инпортах!
— Родители?
— Мать умерла, отец с мачехой живёт… А других родственников нет, ни здесь, ни за границей, я всё в анкете написал, в отделе кадров.
— Твоя анкета меня не интересует. Учиться дальше собираешься?
— Обойдусь. Валька Горохов, друг детства, за пять лет в институте от зубрёжки высох и сто двадцать получает. А я двести где хочешь заработаю с восемью классами.
— У меня на станции все чему-нибудь учатся, — сказал Семёнов. — И тебе придётся, иначе будешь белой вороной.
— Значит, берёте? — обрадовался Филатов. — А то я уже разволновался.
— С этим условием, — напомнил Семёнов. — Американский учёный будет с нами зимовать, язык можешь выучить.
— Заманчиво! — охотно согласился Филатов.
Он явно повеселел, уселся поудобнее, разжал скованные руки.
— Теперь можешь задавать вопросы мне, — предложил Семёнов.
— А я про вас всё знаю, — выпалил Филатов. — Мне Саша рассказывал. И про то, как из шурфа на Востоке выбирались, и разное другое.
— Всыплю я твоему Саше!
— Фу ты, чёрт! — расстроился Филатов. — Болтун — находка для шпиона…
— Ладно, — проворчал Семёнов. — Только зря полагаешь, что со мной очень легко будет. Здесь Саша тебя явно дезинформировал.
— Ну, работы я не боюсь… — Филатов снова приободрился. — Шея здоровая, любой хомут налезет… А с этим на вашем полюсе как, сухой закон?
— Сам не захочешь, кислорода в воздухе маловато, горная болезнь одолевать будет. Даже курить бросишь.
— Ну, это мы ещё посмотрим… Платить-то за горную болезнь и прочие удовольствия как будете?
— Зарплата плюс двенадцать рублей суточных.
— Подходяще. А ещё вопрос можно? Даже и не вопрос, а просьба.
— Давай свою просьбу.
— Возьмите Сашу Бармина! — с жаром выпалил Филатов.
— Считай, что уже взял. — Семёнов взглянул на часы. — Вот-вот должен быть здесь.
— Везучий ты, Веня! — радостно удивился Филатов. — В такой день и на улицу выходить опасно, с будущей женой познакомишься.
«Решено, беру», — удовлетворённо подумал Семёнов.
— А этот поморник с Новолазаревской что здесь делает? — войдя, весело осведомился Бармин. — Неужели берёшь его, Николаич? Волосы на себе рвать будешь.
— Не хотелось бы, — включился в игру Семёнов. — А какой у него главный недостаток?
— Неимоверно, чудовищно прожорлив. — Бармин исподтишка подмигнул негодующему Филатову. — Всё съест. Напомни, сколько стоит доставка одного килограмма груза на Восток?
— Страшно подумать, целое состояние.
— Быть тебе, Николаич, банкротом, — продолжал злодействовать Бармин. — Чтобы прокормить Веню, придётся удвоить станционный бюджет. Однажды этот фрукт на моих глазах слопал шесть бифштексов и потом поднял крик, что его морят голодом. Не говорю уже о том очевидном, но безобразном факте, что вечно по ночам камбуз обшаривал в поисках съестного. Теперь я понимаю, Филатов, почему шеф-повар Гремыкин гонялся за тобой с веником!
— Всё наоборот, — ухмыльнулся Филатов. — Не верьте ни одному его слову, Сергей Николаич, это он на спор съел шесть бифштексов.
— Ну и что? — с достоинством произнёс Бармин. — Я — мужчина, а ты кто? Такому заморышу и одного бифштекса много. Каких-то жалких десять раз двухпудовик выжать не мог.
— Одиннадцать. — поправил Филатов. — А ты пятнадцать, и то лишь потому, что перед этим банку витаминов ухлопал.
 
— Увертюра закончена? — спросил Семёнов. — Докладывай, Саша.
— Только что от Шумилина, — сообщил Бармин. — Сначала чуть не испепелил меня, а потом — о благороднейший Зевс-олимпиец! — согласился отпустить к тебе, если найду замену.
— С бойни, любого живодёра… — как бы про себя заметил Филатов.
— Нашёл? — Семёнов сдержал улыбку.
— Сразу двоих, так что, Николаич, не беспокойся.
— Хороший мужик Шумилин! — с чувством проговорил Семёнов. — Значит, не беспокоиться, Саша?
— По крайней мере обо мне и моём здоровье, — уточнил Бармин.
— За сто килограммов перевалил? — Семёнов с удовольствием окинул взглядом атлетическую фигуру доктора.
— На пятьсот граммов, — скромно уточнил Бармин.
— Это, наверное, мозг, — догадался Филатов.
Между ними снова началась весёлая склока, а Семёнов благодушно посмеивался и думал, что пока всё складывается удачно. Главная удача, конечно, Андрей, а вторая по значению — Саша Бармин. Если даже допустить, что есть у полярников доктора получше и поопытнее Бармина, то по человеческим качествам равных ему Семёнов не знал. Доктора, в общем, народ избалованный, сознающий исключительность своего положения: от них зависит жизнь, а редкая зимовка случается без того, чтобы кого-то не приходилось спасать. Бармин же заставлял забывать о том, что он доктор, — чрезвычайное преимущество для человека его профессии. Докторам полярники часто чего-то недоговаривают, а то и просто боятся пожаловаться: а вдруг, испугавшись ответственности, не допустит к зимовке, спишет? От Бармина же ничего не скрывали, в голову никому не приходило, что Саша, известнейший в полярных широтах мастер розыгрыша, доброжелательнейший из доброжелательных, способен подвести друга. А врачом был безупречным. Настоящих больных лечил всерьёз, мнительных — психотерапией и огромными дозами юмора. И доверие к Бармину было безграничным.
С Барминым Семёнов зимовал дважды, у него, как у многих опытных полярников, были свои мерки, рождённые длительными наблюдениями. Так, он очень уважал молодого доктора за то, что кожаный костюм на нём был истрёпан и донельзя засален. «Покажи мне после зимовки свой кожаный костюм, и я скажу, какой из тебя полярник», — вспоминал Семёнов Георгия Степаныча, своего полярного крёстного. Хотя и шутка, а умная, со смыслом. С одной стороны, если твой костюм изодран — значит, ты не гнушался никакой работы. А с другой — значит, ты не скупой человек, потому что кожаный костюм выдаётся полярнику на год, и многие его берегут, стараются в целости сохранить до Большой земли — для рыбалки и прочего. А доктор своего костюма не жалел и работал в нём на всех работах: и дизелистам помогал, и авралил в пургу, и мыл котлы повару, и делал всё другое, что положено и не положено по штату. Но медицинские приёмы вёл в ослепительно белом халате и в чепчике, и несколько аппендиксов удалил без осложнений, и несговорчиво за чистотой на камбузе следил.
И ещё одно важное качество было у доктора: на нём отдыхал взор. В иной красоте находишь что-то неприятное, вызывающее смутное к ней недоверие, что ли; наверное, такое бывает, когда между внешностью и душой человека не угадываешь гармонии, какая только и делает красоту совершенной. Такая красота скоротечна, рано или поздно духовная ущербность проявится на ней, как на портрете Дориана Грея. Бармину же от щедрот природы было отпущено на троих: мощно вылепленное скульптурное тело, энергичное, с богатой мимикой красивое лицо и широкая, открытая душа; особенно красили его настоящего синего цвета глаза, которые у взрослых людей вообще почти не встречаются.
— Другие жёны в слёзы, а моя чуть не пляшет, когда муж уходит в Антарктиду, — посмеивался Бармин. — Ни одной соперницы на всём континенте!
О Нининой ревности ходили легенды. Однажды в отделение, которое вёл Бармин в одной ленинградской клинике, поступила с переломом ноги прехорошенькая фигуристка, и Нине стало это известно. Наутро, когда Бармин пришёл на работу, фигуристка исчезла. Перевели. Оказалось, Нина звонила главному врачу и очень об этом просила. А мужу объяснила: «Она нарочно сломала ногу, чтобы к тебе попасть!»