Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
— Сбэжал! — кричит Мурату Абдул. — Дэла у него, занят!
Зло жестикулируя, к Мурату подходит Захаров, командир вертолета: показывает на часы, тычет пальцем в небо.
— К черту! — рычит Мурат. — Абдул, веди травмированных! Эй, где там туристка с ребенком?
— Правильно!
— Товарищ Хаджиев… — взывает Катюша.
— …мо-ло-дец! — скандируют барбосы.
— Хаджиеву гип-гип…
— Ура! Ура! Ура!
Толпа расступается перед героями в гипсе. Первым скачет на костылях тот самый закованный, который советовал мне ради Катюши отложить собственные похороны.
— Отбили? — кивая на барбосов, злорадно спрашивает он. — Растяпа!
— От растяпы слышу, — вяло огрызаюсь я. — Нога в гипсе тоже не лучший сувенир, который можно вывезти из Кушкола.
Но закованный, конечно, врубил в солнечное сплетение, вряд ли мне теперь удастся погадать Катюше по руке. Наверное, старею, все-таки четвертый десяток, без особой горечи думаю я, года два назад у меня таких осечек не было. Катюша показывает на меня пальцем и со смехом что-то говорит, а свора слушает ее, радостно разинув пасти. Снова что-то затевают, собаки. Петя прав, за этой компанией нужно смотреть в оба.
— Не огорчайся, — сочувствует Надя, — не на ней свет клином сошелся.
— Он сошелся на тебе, — ворчу я.
— Я рада, что ты пришел к этому выводу.
— Не пришел, а еще ковыляю.
— Ну, это по моей специальности, я тебе помогу, — обещает Надя.
Пока мы обмениваемся любезностями, посадка в вертолет продолжается. Мурат в самом деле молодец, нашел верный способ усмирить толпу: на места битых-ломаных никто не претендует. Замыкают их шествие двое таинственных субъектов, таинственных потому, что их физиономии по глаза обмотаны шарфами; субъекты волокут носилки, в которых, прикрыв лицо руками, жалобно стонет женщина. Продвижение носилок сопровождается всеобщим сочувствием: все-таки для толпы, даже неуправляемой, есть святые вещи.
— Потерпи, милая…
— На операцию, да?
Субъекты хрюкают что-то неопределенное и ускоряют шаг.
— Я ее не помню, — озадаченно говорит Надя. — Наверное, из «Бектау».
Мне смешно, вспоминаю мамин рассказ. Она встретила на московской улице бывшую школьную подругу, ныне известного хирурга. Они разговаривали, обменивались новостями, и тут к ним подошел сияющий молодой человек и низко, с чувством поклонился: «Большое вам спасибо, Вера Петровна, вашим золотым рукам!» И ушел. Вера Петровна вот так же озадаченно смотрела ему вслед и бормотала: «Не помню, кто же это… кто же это… ба, геморрой!»
Между тем скорбно согнутые фигуры субъектов кажутся мне до странности знакомыми. Я всматриваюсь и, озаренный внезапной догадкой, делюсь ею с Абдулом. Тот ошеломленно хлопает себя по ляжкам и устремляется за носилками.
— Таварищ Хаджиев, это абманщики! Плуты!
Мурат делает ему страшные глаза, но Абдул не видит: он выполняет свой долг, разоблачает плутов. Субъекты почти бегут, они уже рядом с вертолетом, но Абдул их догоняет и…
— Ах!! — вырывается у толпы.
Свист, рев, стоголосое ржание! Из носилок на снег вываливается мадама и своим ходом рвется в вертолет. Петухов и композитор за ней. Но куда им против Абдула, экс-чемпиона республики по вольной борьбе!
Только думаю, что благодарности за свое рвение он сегодня не получит…
— Всем туристам немедленно возвратиться в гостиницу! — громогласно возвещает Мурат. — Абдул, Хуссейн, обеспечить!
Я разыскиваю глазами свору — никого нет, исчезли. Странно, это на них не похоже — бросить такой балаган на произвол судьбы.
— Отправляй свою бетономешалку! — кричит кто-то Захарову.
Тот высовывается из кабины и грозит кулаком, для вертолетчика «бетономешалка» такое же оскорбление, как для моряка «дырявое корыто».
— От винта!
Толпа распадается, вертолетная площадка пустеет. К нам, бормоча на ходу проклятья, с грозным видом направляется Мурат.
— Предоставь его мне, — вполголоса говорит Надя и чарующе улыбается Мурату. — Мы с Максимом поражены, как организованно и с каким тактом вы произвели посадку! Любого другого на вашем месте толпа могла бы растерзать. Искренне поздравляю вас, Мурат Хаджиевич.
Я еще не видел ни одного человека, совершенно равнодушного к лести. Тем более когда мужчину осыпает похвалами молодая и привлекательная женщина.
— Преувеличиваете, — скромничает Мурат. Он еще сердит, но основной заряд злости через громоотвод уходит в землю. — Главное, Надежда Сергеевна, с толпой не надо рассуждать, она воспринимает только при-казы!
— Для того чтобы приказать, нужны силы и воля, — простодушно, от всего сердца говорит Гвоздь. — Не каждому это дано.
Весь облик Гвоздя, от преданной физиономии до ботинок, свидетельствует о том, что он исключительно уважает Мурата.
— Если бы каждому, некем было бы командовать, — соглашается покладистый Мурат. — Однако не об этом речь. Какого черта академик…
— Мурат, при даме… — упрекаю я.
— Извините, Надежда Сергеевна. Так какого дьявола…
Надя смеется. Мурат, не выдержав, присоединяется к ней, и мы вполне дружелюбно беседуем. Мурат благодарит Надю за маленького Хаджи, проклинает Абдула, который своим усердием не по разуму помешал эвакуации уважаемых людей, и жалуется на Уварова, который поставил руководство в невыносимые условия. Я в свою очередь упрекаю, что сделано еще далеко не все: жильцы дома № 3 не переселены, не закрыты лазейки, через которые туристы просачиваются из «Актау», и прочее. Что же касается академика, то он успел дочитать «Сорвиголову» лишь до середины, и если бы Захаров часа два его подождал…
— Намылят мне холку за твоего академика, — бурчит Мурат. Известный человек, лауреат, а ведет себя как трехрублевый фан.
— Это который за трешку в день угол снимает, — комментирует Наде Гвоздь. — Очень легкомысленная публика, мы с товарищем Петуховым стараемся держаться от нее подальше.
— Распустил ты свой персонал, — неодобрительно говорит мне Мурат. — Теперь так: скажи академику… нет, Надежда Сергеевна, полагаюсь на вас, Максим человек несерьезный… скажите академику, что Захаров прилетит за ним часа через два, пусть будет готов без всяких отговорок, мне и без него неприятностей вагон и маленькая тележка… А тебе чего надо?
— Олег и Хуссейн… послали передать… — Вася бежал и еще не отдышался. — Свежая лыжня у четвертой лавины!
* * *Мы едем на вездеходе и слушаем Васину скороговорку. Он возбужден и очень доволен, еще никогда он не жил такой насыщенной жизнью. Никакого особенного ЧП, по его мнению, пока что нет, просто несколько лихачей похитили лыжи из контрольно-спасательной службы — спасатели-то были в оцеплении — и ушли в побег. Но далеко не убегут, это Вася гарантирует. А в остальном все хорошо. Инструкторы и дружинники бегают за туристами, как собаки за зайцами, и загоняют в гостиницу. Не обошлось и без двух-трех инцидентов — Вася не без гордости щупает здоровый фонарь на лбу, этакое лиловое подтверждение того несомненного факта, что моя уборщица на полставки честно отрабатывает свой хлеб.
— Будут жалобы, — цедит Мурат, — Абдул оформит тебе десять суток, это я тоже гарантирую.
— Мы в порядке самозащиты, — оправдывается Вася. — Не здесь, Максим Васильевич, дальше, за кустарником!
Я останавливаю вездеход, дальше ехать нельзя. Да и не только ехать, идти тоже нельзя, справа от нас — зона смерти, конус выноса четвертой лавины. Она высится в полукилометре, необъятно огромная ослепительно белая четвертая, будь она проклята. Мы становимся на лыжи и по глубоко проложенной лыжне направляемся к кустарнику. Оттуда не доносится ни звука, уж кто-кто, а Олег и Хуссейн не станут тревожить лавину громкими разговорами. Скрипят лыжи, мы идем молча, и меня вновь, в который раз за эти дни, охватывает нехорошее предчувствие. Не люблю я таких приключений — по своей воле идти в пасть к дракону. Ну, Вася — ему море по колено, еще не битый, сияет, как солдатская пуговица, а вот за Надю я ругаю себя последними словами, ее-то зачем потащил?