Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
Мы приступаем к делу. Ранним утром, когда буран кончился, Олег и Рома прогулялись на лыжах и нащелкали два десятка фотографий. Они уже отпечатаны и лежат в столе.
Вот фотография лавинного конуса одиннадцатой, у которого для наглядности поставлена лыжа. Высота вала метров пять, длина метров за сто. Какая нужна силища, чтобы скрутить жгутом железобетонные столбы электропередачи! А ведь одиннадцатая не израсходовала и половины боеприпасов.
— В сорочке ты родился, чиф, — комментирует Олег, — даже с галстуком. Кто нас учил без страховки по канату не ходить?
Я соглашаюсь, что стрелять было опрометчиво, и всматриваюсь в фотографию. То, что одиннадцатая нас пощадила, — это чудо, но и теперь, растревоженная, она очень опасна. Я бы даже сказал, более опасна, чем раньше, потому что может породить у туристов беспечность: они решат, что лавина сошла и прогуливаться вдоль шоссе не возбраняется. Нужно напомнить Бычкову, чтобы не выпускал туристов за пределы поляны Бектау. Лавина всегда сходит неожиданно, а повторная — вдвойне, потому что в расчет ее не принимаешь. Повторных лавин я не люблю больше всего.
— Хотя бы скорее сорвались, — гудит Олег. — Висят над головой, как петли, того и гляди удушат.
— Ну и что ты предлагаешь? — спрашивает Гвоздь. — Обстрелять?
Олег молчит, молчу я, все молчат. Такого случая в нашей практике еще не было. Я бы, во всяком случае, не взял бы на себя ответственность стрелять по четвертой и седьмой — и подумать страшно, что они могут натворить. А ждать — лучше? Пожалуй, чуточку лучше, даст бог — не разозлятся и сойдут по очереди…
Я продолжаю изучать фотографии остальных лавин, от десятой до четвертой, и все более убеждаюсь, что они затеяли с нами чрезвычайно скверную игру. Я вспоминаю «Дубровского», ту сцену, когда человека вталкивали в каморку, где он оказывался один на один с разъяренным медведем и дрожал от страха в единственном безопасном углу. Мы тоже прижаты в угол, и перед нами тоже разъяренный медведь — только долго ли он останется привязанным, день, час или одну минуту, не знает никто.
Звонит Мурат, он ждет меня через двадцать минут. Я отпускаю ребят — надо собраться с мыслями.
Да, чрезвычайно скверная игра, в которой у меня на руках нет ни одного козыря: ни подрезать лавины, ни обстрелять их я не решусь. К такому повороту событий я не готов — пассивную оборону держать не научился, привык нападать первым. В результате я уже проиграл — с домом № 23, и если ни одна комиссия в этом меня не упрекнет, то самому себе я могу признаться, что был нерешителен и благодушен. «Главный судья лавинщика — покойники на шее», — говорил Юрий Станиславович…
Щемящая горечь, которой я не имею права сейчас отдаваться, перерастает в острое недовольство собой — за то, что у меня не хватило характера уберечь дедушку Измаила, за лихой кавалерийский наскок на одиннадцатую и, наконец, за то, что на заседании штаба я не сказал всей правды. Если первое непоправимо, а второе волею случая сошло с рук, то за третье мне нет оправдания. Третьего Юрий Станиславович мне бы не простил. Боишься непонимания, скандала, взрыва страстей? Тогда зачем ты пошел в лавинщики, когда есть на свете такая спокойная должность — ночной сторож?
* * *Три года назад в последний свой приезд Юрий Станиславович почувствовал себя плохо. В тот январский день солнце заливало склоны, но он не пошел кататься и лежал на кровати, забавляясь Жуликом и поругивая свой радикулит. Лишь много спустя я узнал, что он скрывал от всех смертельный недуг: он был сильным, веселым, ироничным человеком и не терпел жалости, сочувственных взглядов; радикулит он выдумал — его терзал рак. Я был взбудоражен — утром в лавине погибли два туриста, только несколько часов назад мы их откопали, и слово за слово разговор пошел о профессии лавинщика, о его работе, жизни и смерти. Юрий Станиславович вспоминал разные эпизоды, анализировал ошибки лавинщиков, приводившие к трагическому исходу, и я, еще не остыв от пережитого, про себя возмущался спокойствием, с которым он говорил о смерти. Теперь-то я знаю, что он имел право так рассуждать, но тогда его философские размышления казались чуть ли не кощунственными: ведь только что ушли из жизни два человека! Ему были чужды и скорбный пессимизм Экклезиаста и восточное равнодушие к смерти, зато он очень одобрял самоуспокоительную мудрость Монтеня и, помню, с большим уважением процитировал Горация: «Считай всякий день, что тебе выпал, последним, и будет мил тот час, на который ты не надеялся».
— Нам с вами легко рассуждать, — сказал я, — а каково этим двоим?
— Им еще легче, куда труднее их близким.
— И тем, из-за кого они погибли, — добавил я.
— В данном случае казнить себя не за что, — возразил Юрий Станиславович, — ни людской, ни божий суд, если он существует, тебя обвинять не станет. Другое дело, если покойники повиснут на тебе из-за твоего недомыслия или трусости.
— Надеюсь…
— Надейся, но не забывай, что иной раз ничей личный опыт не подскажет тебе, что надо делать — и немедленно! Это теоретики все знают, практики же должны учиться всю жизнь. А чтобы ты не думал, что старый ворон выжил из ума, дай-ка мне карту Кушкола, бумагу и карандаш. Теперь представь себе…
И Юрий Станиславович быстро и четко смоделировал примерно такую же ситуацию, в какой сегодня оказался Кушкол: исключающая обстрел снежная буря, переполненные лавиносборы, сцепление факторов, препятствующих немедленному сходу лавин, и перекрытое шоссе на Каракол.
— Не завидую тебе, — поцокав языком, сказал он. — Ну, что же ты будешь делать?
Я почесал в затылке.
— У Горация на этот счет ничего не сказано?
— Ни у Горация, ни у Оболенского, ни даже у твоего любимого Монти. Это ужасно — ни одной шпаргалки, напряги, хоть ты к этому не привык, собственные мозги. Ты на экзамене, отвечай.
— Можно подумать?
— Даю пять минут.
Я всматривался в карту, вчитывался в набросанные на бумаге цифры и формулы, напряг мозги и пришел к выводу, что три главные лавины перевалят за миллион кубов каждая.
— Фантастика, — недоверчиво сказал я. — Такое раз в сто лет бывает, и то если год високосный.
— Значит, у тебя имеется один шанс из двух в подобной ситуации оказаться, — усмехнулся Юрий Станиславович. — Так какая зона будет лавиноопасной? Учти, от твоего решения зависит жизнь многих людей.
Я подумал и провел на карте волнистую линию.
— Недобор, но об этом потом. Что же ты предпримешь?
— Потребую эвакуировать туристов из лавиноопасной зоны, установить контрольно-пропускные пункты и посты наблюдения, проверю спасательный инвентарь…
— …и так далее, это ты по конспектам вызубрил. Вот почему я затеял этот разговор. Когда из-за своей ошибки погибает лавинщик — это очень печальное, но, по большому счету, его личное дело. Но права на ошибку, из-за которой погибнут другие, он не имеет. До сих пор твоя деятельность в Кушколе была относительно благополучной, и я опасаюсь, что к настоящим неожиданностям ты не совсем готов. Считается, что недобор ближе к истине, чем перебор, — так это сказано не для лавинщиков. Если не хочешь, чтобы покойники мешали тебе видеть розовые сны, становись мудрым перестраховщиком. Посмотри внимательно на карту и на линию, которую ты провел: она, быть может, обрекает на гибель проживающих здесь… — он сделал на карте несколько пометок, — и здесь. Явный и непростительный недобор. Дело в том, что в дьявольской ситуации, которую мы смоделировали, лавины могут оказаться катастрофическими. И тогда воздушная волна — почти наверняка, Максим! — обрушится на турбазы «Кавказ», «Альпинист» и «Кёксу»… и даже на гостиницу «Актау».
Вот эти пять последних слов я и побоялся сказать на заседании штаба.
* * *Такого нашествия туристов приемная начальника управления еще не видывала. Понять их легко, не для того люди с боем добывают путевки в Кушкол, чтобы изнывать в переполненной гостинице, выстаивать двухчасовые очереди в столовую и ругаться с обслуживающим персоналом, который не в силах справиться с таким наплывом. Правда, глядя со своей колокольни, я куда больше обеспокоен не тем, что туристы заперты в клетке, а тем, что они из нее вырываются, но когда страсти кипят, разъяснительную работу проводить бесполезно, да и не безопасно.