Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
— Правда, с ними одна аспиранточка едет? — елейным голосом интересуется Гвоздь. — Я к тому, что ее в порядке исключения можно бы здесь устроить, я послежу, чтоб ей было удобно.
По моему знаку Олег и Осман нахлобучивают на голову Гвоздя шапку, набрасывают на него куртку и волокут на свежий воздух. Обычно после такой процедуры Гвоздь возвращается тихий, как овечка. Если аспирантка в самом деле приедет и захочет сэкономить на гостинице, Гвоздя будем связывать на ночь лавинным шнуром.
— А я? — расстроенно спрашивает Вася. — Мне больше нельзя жить на станции?
Я киваю Леве, и он зачитывает приказ начальника о временном зачислении в штат Лукина Василия Митрофановича на полставки уборщицы. Вася от души благодарит и клянется оправдать доверие.
Все, можно расслабиться. Я смотрю на часы: до встречи с Катюшей время еще есть. Любопытное существо, полмира объездила, прославляя русскую красоту и моды знаменитого Зайцева. Хотя вполне может случиться, что это — игра фантазии и никакая она не манекенщица, что, впрочем, мне безразлично, я не отдел кадров.
По заявкам слушателей Рома запускает «Скалолазочку» — одну из самых любимых, таких у нас две кассеты. «Мы с тобой теперь одной веревкой связаны…» Душа ноет, когда вспоминаешь, что Высоцкий не напишет больше ни одной песни, что его хриплый голос остался только на пленке. Сколько его ни слушаешь, наизусть давно знаешь каждое слово, а бьет по нервам, так и чувствуешь, что с каждой песней он сжигал свои легкие.
С ног до головы залепленный снегом, влетает Гвоздь. Глаза его вытаращены, рот раскрыт.
— С приветом — девять сантиметров!
Рома выключает магнитофон, мы не верим своим ушам.
— До первого апреля еще две недели, — говорю я, заведомо зная, что Гвоздь нас не разыгрывает, такими вещами не шутят. — Хорошо смотрел?
Гвоздь отряхивается, как собака, сбрасывает на пол шапку и куртку, садится за стол и жадно глотает чай. На мой оскорбительный вопрос он не отвечает.
За полтора часа, что мы здесь валяем дурака, снежный покров увеличился на девять сантиметров!
Вас это не пугает? Смею заверить — от незнания. Неведение вообще всегда и везде было лучшим средством для сохранения нервной системы, а «во многой мудрости много печали», как заметил древний мыслитель. Потом Гвоздь посмеивался, что тогда, когда он швырнул в нас этой ошеломляющей цифрой, мы застыли в позе актеров, рекомендованной Гоголем для финальной сцены «Ревизора». Что ж, неудивительно, такой информации за семь лет наши снегомерные рейки еще не выдавали. Лева, поднаторевший в арифметике, тут же подсчитал, что если буран будет продолжаться с той же интенсивностью хотя бы сутки, то снежный покров, даже с учетом его оседания, вырастет не меньше чем на метр. А это означает…
На языке вертится мрачное словечко, но боюсь накаркать. «Максим, у тебя дурной язык!» — мамино изречение, помещенное среди прочих на стенде «Мысли и афоризмы». Хватит с нас того, что накаркал Олег.
— Ну, кто не верил в циклон? — уныло вопрошает Олег. — Полундра, братва, спасайся, кто может! Теперь черта лысого они сюда доберутся, зря полы драили, чиф, ходи, как дурак, с помытой шеей.
Я осмысливаю ситуацию. Канатка не работает, нельзя терять ни минуты… Хорошо хоть, что от четвертой избавились, такого напора она бы и трех-четырех часов не выдержала, наделала бы делов…
Кто и где мне будет нужен?
— Диспозиция изменяется, — решил я. — Слушать и вникать! Рома и Вася будут ночевать у Османа, Гвоздь у меня, Олег и Лева останутся здесь — проводить наблюдения и каждый нечетный час выходить на связь. Олег, не забывай про журнал, «что не записано — то не наблюдалось» (из любимых изречений Оболенского — тоже на стенде). Движок в порядке?
— Чего ему сделается, — ворчит Олег.
Я ему сочувствую: не самое большое удовольствие — прочно застрять на станции в обществе Левы, из которого часами слова не вытянешь, и Ведьмы, пробуждающейся от сна лишь тогда, когда на камбузе гремит посуда. Ничего, будет нужно — Олег сумеет спуститься в одиночку.
— Проверить крепления и одеваться!
* * *Такого гнусного бурана я, пожалуй, еще не видел. Ветер швырял снег не пригоршнями и даже не совковыми лопатами, а целыми экскаваторными ковшами. Я пожалел, что оставил на станции Олега, а не Рому: если я, допустим, вывихну ногу, Олег спустил бы ребят не хуже меня, он здесь каждый перегиб нащупает вслепую.
Я спускаюсь короткими галсами, от одной опоры канатной дороги до другой, чтобы в условиях отсутствия видимости не потерять направления. Идем аккуратно, один за одним, след в след: мой персонал — народ дисциплинированный, а Васю я предупредил, что, если даст волю ногам, оторву ему голову. Можно, конечно, идти побыстрее — это если торопишься в крематорий: на перегибах, в понижениях рельефа скопились уже довольно серьезные массы снега, а эта пышная, влекущая, сказочно прекрасная целина сейчас представляет собой мягкую снежную доску, которую ничего не стоит сорвать и проехаться на ней в преисподнюю.
Не доходя до шестнадцатой опоры, я останавливаюсь, лыжню отсюда можно проложить только через мульду, заполненную метелевым снегом чашу шириной метров пятнадцать. В ней, как в ловушке, прячется небольшая, тонн на двести лавинка — по нашим масштабам пустяковая, но вполне способная задушить растяпу, который отнесется к ней без должного уважения. Я, делая знак стоять и ждать, резко отталкиваюсь, на скорости прорезаю мульду и выскакиваю на твердый склон. Буран завывает, видимость ноль, но я вижу и слышу, как устремляются вниз мои двести тонн. Подрезать такие лавины не хитрость даже без страховки, нужно только прилично стоять на лыжах, развить подходящую скорость и верить, что ты успеешь выскочить. А будь лавиносбор пошире, без страховки его дразнить опасно: четвертую, например, я и со страховкой подрезать не рискну и другим не разрешу.
Путь свободен, можно продолжать спуск. А буран работает на совесть, порывами чуть с ног не сбивает. Мы делаем короткие галсы, стараясь не попадать на оголенные каменистые участки, откуда снег сдувается ветром. В такой обстановке я всегда доволен своими короткими и широкими «Эланами», на них легче маневрировать на глубоком снегу. Я думаю о том, что нужно срочно вызывать артиллеристов, и молю бога, чтобы не прервалась телефонная связь: еще года три назад я написал докладную с призывом уложить телефонный кабель под землей, но у Мурата на такие пустяки никогда нет денег. Комиссия меня больше не волнует, прорвутся они к нам или застрянут — их дело. Шесть сантиметров в час! Когда в прошлом году сошли большие лавины, снегопад выдавал на-гора максимум три с половиной сантиметра — правда, длился он двое суток.
Сквозь пелену, когда порывы чуть ослабевают, видны огни Кушкола, они уже близко. Мы проходим участок относительно молодого леса; видимо, когда-то, очень давно, по этому склону прошлась лавина, теперь она в нашем реестре за номером три и не числится в опасных. Интересно, что лавина ломает, как спички, столетние сосны, а кустарник и березняк лишь сгибаются, отбивают на коленях поклоны и остаются жить. Теперь я боюсь, как бы третья не проснулась от спячки и не наделала шуму.
К нижней станции мы спускаемся, похожие на неумело вылепленных снежных баб. «Эскимо привезли!» — смеется Измаилов. Кроме него нас ждут Хуссейн с Мариам, мама и Надя, они опасались, что мы можем застрять наверху, и в знак солидарности с нами не пошли в кино. Мама просила запустить для нас канатку, но Измаилов отказался, и правильно сделал: ветер может раскачать кресла и трахнуть их об опоры.
Первым делом я звоню артиллеристам: Леонид Иванович, наш старый семейный друг, отставной майор, уже собрал свою команду и ждет вездехода. Мы пьем горячий чай, обговариваем с Хуссейном день грядущий и расходимся по домам. Проходя мимо «Актау», я вспоминаю, что в номере 89 предвкушает карточные фокусы Катюша, и удивляюсь тому, как мало это меня волнует.
Теперь я точно знаю, что тот сон мне снился не зря и наступают веселые денечки.