Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
Про лавины я могу ораторствовать часами, пока слушатель не озвереет, так что буду закругляться. Каждому, кто ими интересуется всерьез, я готов предоставить список специальной литературы из двух-трех тысяч названий; меня же на данном отрезке времени интересуют лишь лавины ущелья Кушкол, так как именно за них я несу персональную ответственность.
Гора Актау — это не точно, на самом деле Актау — это отрог Главного Кавказского хребта длиной в несколько километров, со склонами средней крутизны, градусов под двадцать пять — тридцать. Именно такие склоны и обожают лавины — с них так приятно соскальзывать, можно набрать скорость. Обладай лавины живой душой — а чем дольше с ними имеешь дело, тем сильнее веришь, что именно так оно и есть, — вряд ли бы они нашли более подходящее место для своих проказ.
Мне они крови испортили предостаточно –
И, признаюсь, от них бежал,И, мнится, с ужасом читалНад их глазами надпись ада:Оставь надежду навсегда.Вообще-то от них не очень-то убежишь — сухая лавина, к примеру, мчится со скоростью гоночного автомобиля; но ускользнуть в сторону — случалось и мне, и другим. Я знаю одного «чайника», который проехал верхом на лавине, даже не поломав лыж (правда, он до сих пор заикается), а в среде горнолыжников рассказывают байки и похлеще. К слову, именно с началом горнолыжного бума, когда этот вид спорта вдруг стал престижным, спокойная жизнь в горах кончилась. Кого лавины по-настоящему терпеть не могут, так это лихачей, забывающих обо всем на свете при виде покрытого снегом склона; впрочем, кроме доброго снегопада, они вообще никого и ничего не любят.
* * *— Будем подрезать карниз. — решаю я. — А вдруг повезет?
Все хором соглашаются: подрезать карниз куда легче, чем лавину. Я давно заметил, что все мои предложения облегчить или отменить какую-либо работу принимаются единодушно.
Поведение лавин непредсказуемо, недаром Юрий Станиславович настойчиво напоминал нам, что они — женского рода. Отсюда и капризы. Бывает, сажаешь из зенитки снаряд за снарядом — ну, как иголки в вату, никакого эффекта; а бывает и так, что срываются от громкого голоса, от тяжести одного-единственного лыжника. Все зависит от взаимодействия доброго десятка факторов: подстилающей поверхности, глубинной изморози, мощности снежного покрова и так далее, а также, внушал Юрий Станиславович, от настроения лавины. «Разгадайте ее настроение! — требовал он. — Здесь вам никакая наука пока что не поможет — только и исключительно интуиция!»
Оболенский был великим лавинщиком — вечная ему память…
На всякий случай мы стараемся говорить тихо, лавину нельзя раздражать. Мы суеверны, как эскимосы. Мы знаем, что лавина живая, что она слышит, о чем мы говорим, и видит, что мы делаем. «Будь немножко трусом», — заклинает меня мама. Транспарант с этим заклинанием висит у нас на станции рядом с хрестоматийным афоризмом Оболенского: «Лучше сто раз попасть под дождь, чем один раз под лавину».
И я требую от моих бездельников «трусливой храбрости» — такой термин я ввел в обиход. Чтобы храбрость не перешла в безрассудство, мне нужно, чтобы ее сдерживала бескорыстная любовь к собственной шкуре. Тогда получается как раз то, что нужно. Был у меня один любитель отбивать чечетку на лавине, но теперь он там (можете вообразить, что на словечке «там» я ткнул пальцем в небо). Поплевывают на лавины и бахвалы из туристов — пока их как следует не напугаешь.
Мы-то знаем, что безопасной лавина бывает только тогда, когда она мертва, то есть спущена вниз.
Этим мы сейчас и занимаемся. Конечно, приятнее всего спускать лавину, обстреливая ее из зениток (лаять на медведя лучше всего издали), но опыта у нас еще маловато, да и мороки много: нужно вызывать артиллеристов из центра, а пока они приедут и пристреляются глядишь, либо лавина сама сошла, либо снаряды кончились. Взрывчатка хороша, но дают нам ее в обрез, приходится экономить. На четвертую ее хватило, а остальные мы время от времени подрезаем — хотя и дедовский, а надежный способ, к тому же самый дешевый.
Делается это так. Мы проходим лавиноопасный склон, соблюдая железное правило: один — на лыжне, остальные страхуют его веревками. Только так. Если лавина созрела, она может сорваться от малейшей нагрузки, и гигантская утрамбованная плита — мы называем ее снежной доской — устремится вниз. В этой игре лавина единственный раз в своей жизни ведет себя по-честному: прежде чем сорваться, она издает утробный звук: «бух! вум! ух!», оставляя лавинщику на размышления несколько потрясающе быстротечных секунд. Если ты оказался на склоне один — драпай в сторону со всей доступной тебе скоростью; если же подстрахован — тебя подсекут веревками и ты пропустишь доску под собой. Дело, как видите, не такое уж и хитрое, мало-мальски опытный лавинщик всегда имеет шанс.
Случаются и забавные эпизоды. Однажды мы с Олегом пытались подрезать доску, несколько раз прошлись туда-сюда, убедились, что она не созрела, отпустили ребят на другой объект и, съехавшись, стали беззаботно любоваться пейзажем. Помнится, мы даже присели и закурили — так нам было приятно ощущать себя молодыми и полными сил идиотами. И вдруг — «вум!». Жизнеутверждающий звук, напоминает первый такт знаменитой мелодии Шопена. Словно нам кое-куда всадили по здоровому перу, мы на скорости бросились в разные стороны — Олег направо, я налево. Секунда, другая, сильный рывок — и я покатился по снегу (говорю о себе, хотя наши дальнейшие показания совпали в деталях, оба идиота были связаны одной сорокаметровой веревкой). Чувствую, какая-то сила меня останавливает, ни туда, ни сюда, задираю голову — мама любимая, катится огромный вал! Напяливаю, согласно инструкции, капюшон и морально готовлюсь к переходу в новое качество. Ну, пора, пора, почему я так долго дышу? Не выдерживаю, открываю глаза — вал остановился в двух шагах. На ватных ногах мы поднялись, на цыпочках, стараясь не дышать, съехали вниз и тихо поклялись друг другу остаток жизни потратить на то, чтобы чуточку поумнеть.
Карниз, снежный наддув весом этак тонны в три, мы подрезаем тонким стальным тросом — примерно так, как продавец в магазине разделывает брусок масла. Мы мечтаем, чтобы карниз, падая, спустил лавину, сделав за нас самую неприятную часть работы. Осман и Рома пилят его, стоя на гребне, а мы смотрим и ждем, замирая от предвкушения. По нашим данным, под основанием седьмого лавинного очага — слой глубинной изморози, отличнейшей смазки: от сильного удара доска может оторваться и покатиться вниз с километровой высоты, как на шарикоподшипниках.
Далеко внизу, по ту сторону речки Кёксу, разрезавшей ущелье пополам, столпились зеваки. Мы против этого не возражаем, они в безопасном месте, пусть смотрят и набираются впечатлений — меньше лихачить будут. Их, наверное, человек двести — с биноклями, фото— и киноаппаратами. Об этом я догадываюсь, сверху-то они кажутся букашками. Они жаждут зрелища — и они его получают!
Карниз рухнул, доска вздрогнула, оторвалась по всей длине метров на двести и с ревом и грохотом пошла вниз, лопаясь по пути на блоки, побольше и потяжелее тех, из которых лепят дома. Как бальзам на душу — пинком ноги одолеть такого дракона!
— Была доска — нет доски, — философски замечает Олег. — Тысяч на пятьдесят потянет, чиф?
Мы считаем на кубометры. Не на полсотни, но тысяч на тридцать дощечка, пожалуй, потянет. Для Кушкола — так, середнячок, здесь лавины бывают и на полмиллиона, но это после хорошего снегопада.
— По гривеннику бы с каждого, — кивая на толпу зевак, мечтает Гвоздь. — Посидели бы вечерок в «Кюне».
В «Кюн» (в переводе на русский — «Солнце») мы совершаем культпоходы после получки, чаще ходить нам туда не по карману.
— Кажется, я проголодался, — выжидательно глядя на меня, сообщает Рома.
Это вызывает всеобщее сочувствие. При нормальном для акселерата росте метр восемьдесят Рома весит пятьдесят пять килограммов — вместе с очками. Куда девается невероятное количество пищи, которую он поглощает, — одна из неразгаданных тайн природы. С появлением Ромы на станции даже вечно голодный Гвоздь отошел на задний план.