Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)
Ну а нервные клетки, которые не восстанавливаются, не в счет, думал Пашков. Говорят — стрессовое состояние, кровь чего-то такое вредное вырабатывает для организма, очень себя оберегать нужно от волнений. Как раз самое подходящее для этого место — Арктика, свежий воздух, никаких тебе раздражителей, здесь до самой смерти будешь жив и здоров…
Медвежий был совсем близко. Блинков обрадованно сообщил, что видит световые столбы от направленных вверх прожекторов, а Пашков ответил, что любуется рассыпающимися в небе звездами ракет.
Вездеходы уже ползли по припаю, огибая ропаки и заструги, а прожекторы выхватывали из ночи громаду Медведь-горы со скрытой в облаках вершиной, нагромождения камней и скалы острова. Наконец начался долгожданный подъем, и Пашков, бессильно откинувшись и опустив голову на грудь, подумал о том, что первая часть похода завершена и лишь один арктический бог знает, была ли она самая трудная.
«Заслужи любовь ближнего…»
— Пустите! — Игорь рванулся. — Вы с ума сошли!
— Вот почему он такой шустрый… — протянул Кислов.
— Обыскать его! — Солдатов выругался, вскочил.
— Отставить! — Анисимов приподнялся на локтях, оперся спиной о стену. — Подойди-ка, Игорь. Насчет обыска Солдатов пошутил, правда, Солдатов? Объясни, Игорь, что там с этой колбасой?
— Никакой колбасы я не ел!
— Верю, — Анисимов кивнул. — Но Лиза и Николай Георгич…
— Из-за этого! — перебил Игорь, запуская руку во внутренний карман куртки. — Я просто его подержал во рту, пососал… утром случайно обнаружил… ничего здесь нет, видите?
На обмызганном шпагатике болтался крохотный огрызок копченой колбасы.
— А они шум подняли, — пытаясь улыбнуться, говорил Игорь, — смотрите, вот из-за чего! Я совершенно случайно в кармане нашел…
Огрызок переходил из рук в руки.
— … утром сегодня, засовываю руку — что-то лежит, и я…
— Помолчи! — рыкнул Белухин, брезгливо разглядывая огрызок. — Эх ты, сосунок… Ну, кто желает? Неужто никто? Зажрались вы, ребята, однако. — Он бросил огрызок на пол. — Хрямкай, Шельма… Игорь, набей-ка в кастрюлю снежку да минуток пять не торопись возвращаться.
* * *Когда Игорь вернулся, в избушке было тихо. Тишина показалась ему слишком уж искусственной, в ней ощущалось напряжение натянутой струны, но минута проходила за минутой, а струна не лопалась; похрапывал Кислов, делал вид или действительно дремал Солдатов, а когда Анисимов, как ни в чем не бывало, попросил воды, Игорь стал, успокаиваться: по всей видимости, унизительного допроса ему устраивать не собираются. Потом он помогал Борису выйти, напоил совсем ослабевшего Гришу, по просьбе Лизы проветрил помещение — словом, будто ничего не произошло и того неприятнейшего разговора не было, приснился. Особенно его приободрило то, что Лиза шепнула: «Спасибо, Игорек», а Белухин вполне дружелюбно прогудел: «Отдежурь еще маненько, паря, отлежусь и через часок сменю». Вот и хорошо, порадовался Игорь, обговорили, наверное, и поняли, что никакого «состава преступления» нет и незачем устраивать склоку из-за ничтожного огрызка, который и Шельмец-то проглотил — не заметил. Шутка ли — такое скандальное обвинение! Но, судя по всему, оно теперь с него снято, и это совершенно логично: трое суток он жил вместе со всеми одной жизнью, сидел, лежал рядом, и никакой колбасой от него не пахло и не могло пахнуть, так как тот злополучный огрызок он нашел только сегодня утром и чуточку подержал его во рту. Но Лиза-то какова, не могла по-дружески спросить, закатила истерику! Спасибо Анисимову, с благодарностью подумал Игорь, лишь он один не потерял головы…
И все-таки на душе у него был камень — не дошло бы до отца! Не поленится, прилетит, будет с пристрастием допрашивать, выкапывать из прошлого не только студенческие, но и детские проступки: на сына у него заведено обширное досье. «Фамилию позоришь, на самый глухой остров упеку!» Будто Тикси, куда отец его загнал, — курортный центр.
От этих мыслей настроение снова испортилось. Отца, патологически щепетильного в так называемых «вопросах чести» и неистового в гневе, Игорь всю жизнь боялся до паники: отец мог не только наорать, что само по себе было достаточно неприятно, но и при случае дать по физиономии. Погоди, а откуда он узнает? Зозуля? Вряд ли, не такой человек Михаил Иваныч, чтобы распускать сплетни… Солдатов? Исключено, никак не могут пересечься пути московского таксиста и ленинградского профессора… Лиза? Очередной отпуск у нее через два с половиной года, сколько воды утечет… Ну а кто еще? Игорь разбивал угли, подбрасывал в огонь мелко нарубленные поленья и понемногу приходил к утешительному выводу, что в обозримом времени отец об этой истории никак узнать не может. В Тикси же из нынешней компании будут лишь Невская с Гришей да Лиза; Невская — та вообще лишнего слова не скажет, а с Лизой он как-нибудь разберется, хотя отныне будет с ней осторожнее, слишком взбалмошная, на ровном месте вдруг может стать опасной. А жаль, он уже стал привыкать к мысли, что Лиза — это колоссальная удача, великолепнейший кадр, который сам собой плывет в руки. Нет уж, буду держаться от нее подальше, решил Игорь и усмехнулся, вспомнив, как его без него на Лизе готовы были женить. Знали бы они, что у «нецелованного» таких, как Лиза, имелся добрый десяток и что именно из-за скандала с одной из них отец и собирался его «упечь». Не пустая была угроза, Тикси — это мать выпросила, как большую и незаслуженную милость, аванс за будущее примерное поведение. И все из-за фантастически красивой и столь же легкомысленной Альки! «Чистяков? Я вырвалась, ты везуч, как бог, подтверждаю, на даче в девять, привезу еще одну пару, чао!» Идиотка, кто тебя просил подтверждать, трубку-то снял отец! Интересный спектакль он узрел у себя на даче — это с его-то посыпанными нафталином принципами! В окна и двери вылетали полуголые, воплей было на весь участок… Все в один миг рухнуло: и распределение на научно-исследовательское судно погоды (голубая мечта выпускников — весь мир увидишь), и подаренный за диплом мотоцикл («Ключи на стол, прохвост!»), и решенная поездка на юг. А перед самым отлетом — исполненное теплоты и родительского чувства напутствие: «Вернешься с безупречной характеристикой! Ну а будешь продолжать гастроли — катись на все четыре стороны!» Огромное тебе спасибо за отцовскую заботу и внимание!
Себе Игорь мог откровенно признаться, что ни особого уважения, ни сыновней признательности к родителю не испытывал. «Обломок эпохи „Бури и натиска“», — с иронией говорил он. Всю жизнь отец давил на него, как пресс: делай это, поступай так, будь таким! Когда сокурсники завидовали: «Батя у тебя знаменитый, все полярники его знают!», Игорь совершенно искренне отвечал: «Лучше бы он был знаменитым настройщиком музыкальных инструментов». И он не лукавил: отец не только не помогал ему продвинуться на каком-либо поприще, а наоборот, всячески мешал. Когда на четвертом курсе Игоря собирались выдвинуть в совет научно-студенческого общества (важная ступенька к аспирантуре!), именно Чистяков-старший посоветовал не делать этой ошибки: не заметил, мол, у сына тяги к научной работе (будто в аспирантуру попадают те, у кого есть тяга); через год, когда распределяли на практику, вместо экзотического плавания в тропиках отец порекомендовал отправить сына в Амдерму: «Пусть поварится в полярном котле». Уговоры были бесполезны. «Я лучше знаю, что нужно такому прохвосту, как ты. Учти, из глыбы гранита может получиться и статуя, и щебень для мостовой!» А если Игорь заикался о том, что он не гранит и не хочет быть ни щебнем, ни статуей, отец лишь ожесточался и с еще большим усердием следил за тем, чтобы карманных денег у сына хватало разве что на транспорт и обед в студенческой столовой.
«Золотой середины» для Чистякова-старшего не существовало, да — да, нет — нет, черное — белое, и никаких оттенков. Порхающие по жизни мотыльки, а к ним он относил всех, бесцельно, то есть не на одну лишь работу, растрачивающих свое время — его раздражали; естественное, а потому простительное стремление молодых людей следовать быстро меняющейся моде, вызывало у него презрение; относительную свободу нравов, пришедшую на смену аскетизму его молодости, он решительно отвергал, не пытаясь вникнуть в ее причины. Он с горечью констатировал, что вечные ценности девальвируются, забывая, что ценности эти существуют лишь в условиях пространства и времени. Он судил по самому себе, что было не очень справедливо, ибо нельзя общие правила выводить на основе исключений.