Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

Кряхтя и охая, сползает с полатей Белухин, его незло и привычно ругает Анна Григорьевна: «Лежал бы, старый, со своим радикулитом». Сама Анна Григорьевна свернулась на сундуке калачиком и большую часть времени тихо посапывает, чтобы «во сне поесть любимых пирогов с луком и яйцами». В блокаду обнаружилось, что женщины голод переносят чуточку легче мужчин, а старые люди легче, чем молодые; это — общая статистическая закономерность, исключений же было сколько угодно. У нас, как мне кажется, тяжелее переносят голодание Солдатов, Кислов и особенно Лиза, которую подташнивает и мучают головные боли. Пока эти трое спят, у нас более или менее спокойно, но, просыпаясь, они становятся шумливы, раздражительны и обидчивы.
Невская приподнимается на локте и смотрит на огонь. На ее резко обострившемся лице горят огромные и прекрасные глаза, она сейчас со своими длинными светлыми волосами похожа на святую Инессу с картины Риберы, и я еле удерживаюсь, чтобы этого не высказать.
— Михаил Иванович, — говорит она, — объясните, пожалуйста, такую вещь. Я несколько раз голодала по системе Брэгга, однажды целых четыре дня, а сейчас только три, но чувствую себя хуже.
— А зачем вы это делали? — хрипло спрашивает Анисимов. Он, оказывается, тоже не спит, хотя почти с головой укутался нерпичьими шкурами.
— Зое показалось, что она толстеет, — поясняет Гриша.
— Гришенька, — просит Невская, — помолчи, родной. Конечно, глупость, Илья Матвеевич, какой-то массовый гипноз, знаете: то очковая диета, то голодание, то другая подобная ерунда.
Я говорю, что одно дело голодание по своей воле и в домашней обстановке, и совсем другое то, что у нас сейчас. Но, ссылаясь на блокадный опыт, утверждаю, что при наличии воды и тепла человек может голодать долго, больше месяца, и после первых двух-трех дней чувство голода ослабевает.
— Совести у вас нет, — бурчит Солдатов. — Уговор дороже денег: кто про еду, тому по лбу.
Он встает и садится на табурет у печурки — хмурый, обросший клочковатой щетиной, будто с похмелья.
— Дай кастрюлю щей и лупи по лбу, — подает голос Кислов.
— Эй, на насесте! — Солдатов показывает кулак. — В самом деле врежу. Сигарет в загашнике не осталось, мамаша?
— Вчера последнюю выкурили, — отзывается Анна Григорьевна. — Да ты и не хочешь, какое курево натощак.
— По привычке, — вяло соглашается Солдатов. — Во рту противно.
— Это яды из организма выходят, — говорит Гриша. — Зато голодание, пишет Брэгг, заостряет ум и наблюдательность.
— Попался бы мне твой Брэгг, — роняет Кислов.
— Мне тоже кажется, что он преувеличивает, — вздыхает Гриша.
А в голову лезет блокада, ленинградская зима 41-го… Меня и Тоню, невесомых дистрофиков, вывезли весной, и, помню, все голодные зимние месяцы мне мерещилась одна картина: мама заставляет есть второе, а я, пользуясь тем, что она заговорила по телефону, хватаю котлету и бегу скармливать ее Пирату, жирной и разбалованной дворняге из нашего подъезда. Долго не давала мне покоя та котлета… Интересно, прошло столько лет, но и сейчас я вспоминаю почему-то именно ее: детские впечатления, видимо, самые сильные.
Отвлечься от мыслей о еде так же трудно, как приказать себе не думать о белой обезьяне. И все-таки одно средство у меня есть: я начинаю перебирать в памяти свою коллекцию. Вот уже лет двадцать я собираю советские марки и, как всякий истинный коллекционер, воодушевляюсь не целью, а процессом: заполучить все марки невозможно, как невозможно познать абсолютную истину, но зато какую радость получаешь от каждой новой ступеньки в познании! У меня есть почти все советские марки, кроме каких-нибудь двухсот самых редких; я знаю, что до конца жизни большую часть их мне не достать, но — чудо! — одну из самых заветных, Леваневского с надпечаткой, я все-таки заполучил! Чудеса не повторяются, ни консульской почты, ни полного «золотого стандарта», ни зеленого олимпийского блока мне не видать: ни времени их искать, ни денег на них не хватит, но мечтать об этом я могу и буду. Дома по вечерам я перебираю свои альбомы, Тоня надо мной посмеивается, а я испытываю тихую, но непередаваемую радость; не слепое и бессмысленное счастье скупого рыцаря при виде накопленного золота, а именно тихую радость, сплошные, как нынче говорят, положительные эмоции: страсть коллекционера, если она не всепоглощающая и не меркантильная, в основе своей всегда благородна. Я же никогда не позволяю этой страсти перешагнуть известные пределы, главное в жизни — работа.
 
— Дядя Коля, — спрашивает Гриша, — если у нас задуло, значит, и на Медвежьем тоже?
Гришу угнетает сознание того, что без его помощи Дима никуда бы не ушел: кому-то ведь нужно было закрыть за ним дверь. Если бы Гриша знал, в какой разговор он нас втягивает…
БЕЛУХИН. Верняк. Ты не переживай, паря, никуда он в такую погоду с Медвежьего не тронется, сидит в тепле и сытый.
ЛИЗА. Если он туда добрался…
БЕЛУХИН. Добрался, компас у него и сил побольше, чем у трактора. А если на медведей намекаешь, то Михал Иваныч подтвердит: не станет медведь нападать, когда нерпу может добыть.
КИСЛОВ. Вкусная она, нерпа? Ни разу не ел.
БЕЛУХИН. Дрянь. Даже медведь мяса есть не станет, только сало. Шельмец — этот бы не побрезговал, правда. Шельма?
Пес тихо урчит. Он так ослаб, что даже воду лакает с трудом, четырнадцать лет Шельмецу, по человеческим меркам глубокая старость.
КИСЛОВ. Я бы тоже не побрезговал.
АНИСИМОВ. Не утихает, Георгич?
БЕЛУХИН. Непохоже.
АНИСИМОВ. Ориентир для Кулебякина нужен. Утихнет, пойдем жечь костер.
БЕЛУХИН. Ты, Илья, теперь работать не можешь, можешь только руководить.
АНИСИМОВ. Остряк… Взгляни, сапоги не просохли?
БЕЛУХИН. Какое там, мех внутри сырой. Если тебе на минутку…
НЕВСКАЯ. Мне валенки не нужны, можете их взять, Илья Матвеевич.
АНИСИМОВ. Спасибо, Зоя Васильевна, я привык в сапогах.
НЕВСКАЯ. Но ведь они мокрые.
АНИСИМОВ. Высохнут, не беспокойтесь.
НЕВСКАЯ. Вам все равно надолго нельзя выходить.
СОЛДАТОВ. Обмен любезностями, как в театре.
КИСЛОВ. Слава по хамству соскучился.
СОЛДАТОВ. Заткнись, и без тебя тошно. Валяемся здесь, сами себя едим.
КИСЛОВ. А что ты предлагаешь?
СОЛДАТОВ. Медведя нужно было брать, вот что! А то крик подняли: «Не стреляй! Он в „Красной книге“!» Правильно мамаша сказала, человека пора в эту книгу заносить.
БЕЛУХИН. Согласен. Если снова в гости придет, попробуем.
СОЛДАТОВ. А если не придет? Ты в медведя только из засады стреляешь, из ружья с кривым дулом? Самим нужно пойти!
БЕЛУХИН. Ты, я вижу, малый не из трусливых. Такого медведь не напугает, особливо ежели он в зоопарке.
АННА ГРИГОРЬЕВНА. Видали мы таких храбрых. Про медвежью болезнь не слыхал, Аника-воин?
Я. Вы, Слава, плохо себе представляете, что значит идти на медведя с пистолетом. Скорее всего, если такая встреча состоится, что в пургу само по себе сомнительно, вы его раните, а раненый медведь страшен, поверьте. Даже если рана смертельна, он многое может натворить.
ЧИСТЯКОВ. Урванцев рассказывал, что его медведь с пулей в сердце пробежал несколько десятков метров.
СОЛДАТОВ. Тьфу! Черт с вами, сидите и ждите.
БЕЛУХИН. Ты нам одолжение не делай, ты у Шельмеца спроси, как издыхающий зверюга может хлопнуть по черепу.
АННА ГРИГОРЬЕВНА. Из-за тебя, старый. Не мог собаку попридержать, вот и света белого не видит. Сидел бы он здесь, зрячий да голодный, он бы и песца добыл, и на нерпу, что медведь не доел, навел бы, а все из-за тебя.
БЕЛУХИН. «Наши жены — кошки раздражены…» Ну, не скули. Шельма, слепой да живой.
СОЛДАТОВ. Он-то будет живой, это мы подохнем.
ГРИША. К счастью, у нас есть вода.
КИСЛОВ. Пей вода, ешь вода… Кулебякин небось консервы потребляет, поумнее нас с вами.