Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

— Очень хочешь знать?
— Очень.
— Только не пугайся, — тем же тоном продолжал Пашков. — Он бы не на сброс пошел, а на посадку.
— Ай-ай-ай! — Блинков поцокал языком. — То дядя, — он сокрушенно развел руками, — ас! Впрочем, если дашь письменное разрешение…
— Гербовой бумаги у меня нет, — усмехнулся Зубавин, — могу только на туалетной.
— Не пойдет, — возразил Блинков, — на ней печать расплывется. А мне оправдательный документ нужен, по всем правилам.
— Ладно, и в самом деле нечего время терять, — Зубавин взял со стола листок. — Значит, грузишь продовольствие, одежду, валенки, аптечку, газовую плитку…
— Плитка там есть, — перебил Пашков, — и два баллона с газом.
— Ничего, пусть запасную сбросит… Рацию хорошо запаковал?
— Я ж говорил, в тюк с одеждой.
— Мало ли что говорил… Письмо Илье не забыл? Не скрипи зубами, лишний раз проверить не мешает. Ну, ступай.
Блинков кивнул и вышел из кабинета.
— Дела, Викторыч, хуже некуда, — устало проговорил Зубавин, — вторые сутки никто не пробьется, на одного Мишку и надежда… Сон плохой снился. Будто мы с Ильёй сидим, приговариваем бутылочку со строганиной, и вдруг вижу — у Ильи лицо в крови, так и хлещет…
— Вот я и говорю, торопиться надо, на вездеходах надо идти!
— Лучше меня знаешь — не пройдешь… На всякий случай будь «на товсь», вдруг на связь выйдут, мало ли что у них. Хотя все равно не пройдешь,
— Ну, это бабушка надвое сказала.
— Идти-то не бабушке, а тебе. Не нравится мне, Викторыч, Мишкино настроение, — Зубавин подошел к вешалке, надел шапку и полушубок, — орет на всех, письмо какое-то написал…
— Что за письмо?
— А черт его знает, — Зубавин вытащил из кармана конверт, повертел его в руках, посмотрел на свет. — Запечатано. Дежурная принесла, велел, мол, Блинков передать после отлета.
— Вскрой и прочти.
— Успеется. — Зубавин пошел к выходу. — Ты посиди, провожу самолет.
— Труса празднует твой Блинков, — сказал Пашков. — Или скорее телегу на тебя сочинил: «Несмотря на ваше указание обеспечить безопасность поисковых полетов…»
— Плевать я хотел на телегу, — отозвался Зубавин. — Позвонят, скажешь, что я на полосе.
Оставшись один, Пашков подошел к окну.
Погода понемногу портилась — на вторую половину дня Савич предсказал низовую метель. Небо закрылось, звезды исчезли, полосу подметал боковой ветер. Ее конец терялся в темноте, там, где через косу шла дорога к Голомянному, а прямо перед окном, высвеченный прожекторами, подрагивал стальным телом Ил-14. Ревели моторы, кто-то стоял в грузовом люке и принимал тюки, вокруг суетились люди, Авдеич что-то говорил Блинкову, положив руку ему на плечо.
Успокаивает, поморщился Пашков, проводит сеанс психотерапии. К Блинкову-младшему Пашков чувствовал стойкую антипатию: случайный, завтра же ускачет вприпрыжку, если поманят на международные рейсы. Случайные — они осторожные, берегут себя для полетов в Париж, Дакар и Гавану, дома новая с иголочки форма приготовлена, штиблеты.
Когда-то таких «перекати-поле» к Арктике близко не подпускали.
Как и его друг Авдеич, Пашков гордился тем, что пришел в Арктику тогда, когда шли сюда по призванию; в те времена их было мало, они знали друг друга по именам, и если с кем-либо случилась беда, все, кто мог, с разных сторон слетались на выручку; а ведь фронтовые генералы, полковники простыми командирами кораблей летали, что ни имя, то биография! И еще Пашков очень гордился тем, что «добро» на первую зимовку в бухте Тихой дал ему, безусому парнишке, не кто-нибудь, а сам Отто Юльевич Шмидт. «По рекомендации тов. Шмидта» — так и было написано в характеристике, которую Пашков берег как величайшую свою драгоценность и хранил в одной коробке вместе с полученными за Арктику наградами. Святое имя — Шмидт. Никто лучше его не понимал, что без познания и завоевания Арктики неисчислимые богатства тундры не поднять. Пожилой человек, всемирно известный академик, а лично возглавлял экспедиции на не очень-то приспособленных ко льдам судах (куда там «Челюскину» до сегодняшнего ледокола — спичечный коробок!), чтобы доказать, что сквозное плавание по Северному морскому пути возможно в одну навигацию. Всколыхнул, поднял Арктику! Какие люди были…
 
Когда молодые доказывали Пашкову, что он то время идеализирует, что раньше Арктику разведывали единицы, а теперь штурмуют колонны, он предпочитал отмалчиваться; он понимал, что молодые по-своему правы, но сожалел, что из-за этих самых колонн естественный отбор ослаб и в Арктику хлынул «случайный люд». Многие над ним посмеивались, обзывали «старым ворчуном» и «мастодонтом», но эти прозвища не только его не обижали, но даже льстили, поскольку напоминали ему о причастности к славной когорте первопроходцев, которых осталось — по пальцам пересчитаешь: «иных уж нет, а те далече», хворают на пенсиях или тешатся воспоминаниями в служебных кабинетах…
Хотя Пашков признавал, что иные из молодых тоже не лыком шиты (тому же Илье Анисимову еще сорока не было), он упорно стоял на том, что «народ обмельчал», и не упускал случая поворчать по этому поводу. Блинкову, например, он не мог простить, что тот долго торговался, прежде чем решился начать поиск. В прежние времена за такую торговлю летчика ославили бы на всю Арктику, а нынче ему нужно кланяться, льстить и благодарить (вон Авдеич до самого трапа провожает), что согласился спасать товарищей в нелетную погоду. У настоящего человека, думал Пашков, совесть просыпается не постепенно, а сразу: узнав, что Илья сел на вынужденную, Блинков-старший сначала бы послал экипаж готовить самолет к вылету, а потом уже стал бы обсуждать погоду и план операции…
Так ворчал про себя Пашков, еще не зная, что совсем скоро Блинков-младший заденет его за живое, ошеломит своим предерзким поступком.
* * *
Зубавин оказался прав только наполовину: настроение у Блинкова в самом деле было скверное, но лишь до тех пор, пока самолет не оторвался от полосы.
В такой же степени ошибался и Пашков: Блинков действительно праздновал труса, но совсем не по той причине, на которую намекал начальник Голомянного.
Блинков просто панически боялся, что Зубавин каким-то образом дознается и поставит крест на его идее. Секрет, о котором знают двое, уже не секрет, а в данном случае в него был посвящен весь экипаж. Васильев, Хлопчиков и Шевченко без восторга, но согласились, а Уткин идею решительно не принял. Вместо того чтобы отдохнуть самому и дать поспать командиру, Уткин вызвал его на бесплодный спор (бесплодный потому, что решение Блинков уже принял), доказывал, сыпал аргументами и в заключение предложил взять в арбитры Авдеича, то есть сделать именно то, чего Блинков опасался больше всего. Можно было бы найти предлог и оставить Уткина на Среднем — переутомился, потерял, мол, реакцию, и тому подобное, но он в этом случае не удержался бы и преждевременно разболтал секрет; к тому же Блинков ценил своего второго пилота и очень не хотел оказаться без него в той сложной ситуации, какой неминуемо суждено было иметь место. Пришлось часа два Уткина переубеждать, уламывать, взывать к лучшим чувствам, и в результате полноценно отдохнуть не удалось. Сильно подергал нервы и Пашков, с его намеками и прямыми выпадами. «Мастодонт» и есть! Думает, если мерз в Арктике больше других, то за это нужно перед ним ходить на полусогнутых и почтительно внимать его наставлениям. Ну, ценим мы, что вы первыми здесь зимовали и трассы прокладывали (кстати говоря, до Пашкова Северную Землю обживали и Ушаков с Урванцевым, и Кренкель с Мехреньгиным, и Кремер), спасибо большое вам за это, но у вас была своя жизнь, а у нас своя, и нечего упрекать нас за то, что вы годами таскали единственную пару штанов. Будто мы виноваты, что в магазинах продают телевизоры и магнитофоны, а женщины научились красиво одеваться. «Я бы на твоем месте… Вот мы в свое время…» Дядя был первоклассным летчиком, а теперь такой же брюзга. «Старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры», — вспомнил он чье-то изречение. Сбрось дяде Косте лет двадцать, куда бы девалась вся его мудрость!