Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

Семёнов пошарил биноклем по станции.
Над дизельной вился дымок, рассеиваясь в прозрачном небе; над треногой теодолита хлопотал Груздев: Семёнов даже поёжился от нетерпения, так ему нужен был сегодня листок с координатами; из аэропавильона вышел с радиозондом Осокин, запустил — рад, небось, что погода безветренная, сколько раз зонд швыряло на торосы. Бывало, дважды, трижды приходилось добывать водород для новых зондов, но запуска Осокин ни разу не срывал. Заставил товарищей забыть прошлое — молодец! Старается, из кожи вон лезет, чтобы выдержать марку. С Пуховым, конечно, не сравнить, лучше Пухова Семёнов аэролога не имел, но тот отзимовал своё, выработал полярный ресурс… А вот на новую метеоплощадку вышел Рахманов, снимать показания с приборов; тоже классный метеоролог, слов нет, но не лежит к тебе сердце, хотя ты нисколько не виноват в том, что занял законное место Андрея. «Пойду, поколдую над своими игрушками», — так говорил Андрей, когда выходил на площадку…
Кореш внизу призывно залаял — требовал внимания. Семёнов спустился, сунул в его разинутую пасть кусочек сахара и потрепал по загривку. Бесценный пёс Кореш! Когда разводье стало покрываться тонким молодым ледком и Осокин с Непомнящим оказались на «хуторе» оторванными от лагеря, именно Корешу выпала честь наладить связь: взял в зубы телефонный провод и пробежал по неверному льду. Скулил, до смерти боялся, а задание выполнил!
Обходя лагерь с другой стороны, Семёнов проверил второй аварийный склад, сбил с брезента снежный надув и отметил, что нарты, на которых лежали запасы, вмёрзли в лёд. Кажется, пустяк, а если начнутся подвижки, без трактора эти нарты и с места не сдвинешь. И вообще Семёнов верил, что самые печальные последствия вызывают не серьёзные недосмотры — опытный начальник таких не допустит, а именно пустяки: оторванная пуговица или сломанная застёжка-«молния» (вот тебе и воспаление лёгких), еле заметный, никчёмный ропачок на взлётно-посадочной полосе (злосчастный ропачок, из-за которого когда-то АН-2 скапотировал), не сменённая вовремя батарейка карманного фонаря (не забыл бы про неё Соболев — не искупался бы в океане) и прочая ерунда, иной раз ускользающая от глаз не только первачков. Тогда, много лет назад, снежная слепота поразила Семёнова потому, что дужка от очков плохо держалась, а привернуть её всё было недосуг. Вот и потерял в суматохе очки, а других под рукой не оказалось… Так что нужно сказать дяде Васе, чтоб обколол и высвободил нарты.
Кореш радостно залаял и рванулся к приближавшемуся Груздеву, который одной рукой протянул ему кусочек сахара, а другой вручил Семёнову листок с координатами.
— К сожалению, вы правы, — отбиваясь от Кореша, поведал Груздев. — Уйди, попрошайка! Скорость дрейфа резко увеличилась: за вчерашние сутки — восемь, за сегодняшние — десять километров.
Семёнов хмуро повертел листок в руках: Льдину выносило в Гренландское море значительно быстрее, чем ожидалось. Предположение Свешникова о генеральной линии дрейфа оправдывалось, хотя вряд ли Пётр Григорьевич будет этим очень доволен.
— Один раз брали координаты? — без особой надежды спросил Семёнов.
— Трижды! Сам себе не хотел верить.
— Это вы нарочно, — проворчал Семёнов, пряча листок. — Радиограммы пачками получаете, домой рвётесь — вот и гоните Льдину на чистую воду.
— Зимой «козлом отпущения» был Рахманов, а теперь, видимо, пришла моя очередь.
— Ваша, — согласился Семёнов. — Если ребята узнают, что нас устойчиво несёт «под горку», в открытое море, — кто будет виноват? Астроном!
В декабре Льдина долго петляла в приполюсном районе, то оказываясь на расстоянии пятидесяти — шестидесяти километров от заветной точки, то отдаляясь от неё. А к Новому году северо-восточный ветер с порывами до тридцати пяти метров в секунду стремительно погнал Льдину от полюса. И хотя ветер не был единственным фактором, определяющим линию дрейфа, молодёжь в кают-компании изощрённо ругала и проклинала пургу, а вместе с ней «бога погоды» Рахманова, возлагая на него главную ответственность за то, что Льдина явно уходит в сторону от полюса, и, следовательно, торжественная церемония смазки земной оси и выдача дипломов не состоятся. Семёнов вслух сочувствовал первачкам, а про себя посмеивался над их горем: сам он дрейфовал через полюс (точнее, Льдина прошла в трёх километрах восточнее, и несколько энтузиастов отправились к полюсу пешком, определились и сфотографировались на фоне флага), но особенно волнующих ощущений при этом не испытал. После папанинской четвёрки на земной макушке побывало много народу, никак не меньше полусотни, а раз так, то прелесть первооткрывания отсутствовала и гордиться было нечем. А вот что действительно плохо, так это то, что если дрейф будет продолжаться с такой скоростью, возможны всякие неожиданности… Сегодня же нужно проверить, в каком состоянии запасной аэродром.
 
Последние слова, задумавшись, Семёнов произнёс вслух.
— Опасаетесь подвижек? — спросил Груздев.
— В ближайшие дни, по-видимому, пересечём гринвичский меридиан и войдём в западное полушарие, — продолжал размышлять Семёнов. — Нас явно выносит в район между Шпицбергеном и Гренландией, немного, пожалуй, южнее линии дрейфа папанинской Льдины.
— Опасаетесь подвижек? — повторил Груздев.
— Дались вам эти подвижки! Ладно, я к Томилину. Кстати, можете меня проводить, там для вас лежит радиограмма. Наверное, — Семёнов сощурил глаза, — от бабушки.
— Не будь вы начальник станции, — Груздев вздохнул, — я бы вам сказал несколько исключительно тёплых слов!
И побежал в радиорубку.
В этот день, однако, навестить запасной аэродром Семёнову не удалось.
К обеду небо стало покрываться рваными перистыми облаками, а спустя несколько часов его сплошь затянули зловещие чечевицеобразные облака, похожие то ли на дирижабли, то ли на подводные лодки, и пошёл сухой игольчатый снег. Этим приметам, припомнил Семёнов, Андрей верил больше, чем своим «игрушкам»: быть пурге.
Ожидаемая, она всё-таки налетела по-разбойничьи внезапно и с гиканьем, воем и свистом стала разгонять людей по домикам. А вскоре тёмная пелена облаков слилась с густой снежной мглой, взметнувшейся с поверхности, и вся эта масса сорвавшейся с цепи атмосферы обрушилась на станцию.
Груздев, который после потери своего домика «снимал койку» у начальника, играл с Барминым в шахматы, а Семёнов сидел за столом, углубившись в бумаги. Только что Томилин зачитал по телефону радиограмму Свешникова: «Связи выносом станции Гренландское море личный состав решено эвакуировать тчк Отряд Белова вылетел Землю Франца-Иосифа тчк Держите связь дважды сутки сообщайте обстановку». Что ж, Свешников прав, рисковать ни к чему. Значит, остаётся не несколько недель, а, быть может, несколько дней…
— И он полными слёз глазами последний раз посмотрел на своего ферзя! — делая ход, продекламировал Груздев.
— Но тут слёзы его высохли, — торжественно изрёк Бармин, — и он объявил погибающим ферзём сначала шах!..
Груздев встрепенулся.
— Я ещё не успел отнять руку!
— А «тронуто-хожено» договорились?
— Вы буквоед и бюрократ! Кому я вчера коня простил?
— Не помню. Кажется, Корешу.
— Между прочим, Кореш — более благородный партнёр!
— Переквалифицируйтесь на «чечево», Гоша. В шахматы ведь думать надо!
— Выгоню! — пригрозил Семёнов.
Бармин и Груздев продолжали переругиваться шёпотом, а Семёнов положил перед собой карту, изрядно потрёпанную и засаленную, и пунктиром нанёс предполагаемую линию окончания дрейфа. Тяжёлый район, в него есть только вход — ни разу за время существования дрейфующих станций они не возвращались отсюда «на круги своя». Всегда было так: отсюда станции несло к берегам Гренландии, и там они заканчивали своё существование.
Дрейф был тяжёлый, думал Семёнов, но он подходит к концу, и программа научных исследований в основном выполнена. Время дрейфовать прошло, наступает время возвращаться. Новая смена сюда не прилетит… Жалко бросать домики, дизельную, тракторы, но вывозить их на материк — себе дороже…