Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

— Личная неприязнь не лучший аргумент, Георгий. У Дугина нет красноречия, но есть другое неоценимое для полярника качество — совершенная надёжность.
— Разве я об этом? — Груздев махнул рукой. — Я всё понимаю, Сергей Николаич, тогда меня было необходимо растоптать, подмять под паровой каток, чтобы другим не повадно было. Но вы бесконечно выиграли бы в моих глазах, если бы заставили меня понять высшую свою правоту по-иному, в дружеской беседе, что ли, которой вы удостаивали лишь избранных. Вам, однако, было исключительно важно именно обезличить, ибо перед святой дисциплиной все равны. Высунулся — получай по лбу! Простите, если переборщил…
— Так, самую малость, — сказал Семёнов. — Для меня, Георгий Борисыч, критерий истины — дело. Когда на моих глазах гибнет дело, я заставляю себя забыть обо всём, кроме того, что необходимо для дела в данную минуту. Когда корабль тонет, самое страшное — паника, бунт на борту. Поддался панике — пощады не жди… Что же касается лично вас, то зря опасались: именно Андрей осуждал меня за резкость. Он мне тогда сказал, что правду говорить нужно, даже самую жестокую, но самому быть жестоким при этом вовсе не обязательно. У нас был долгий разговор в тот вечер… Андрей был очень слаб. Он уже знал, что это — его последняя зимовка.
— Мы догадывались, что он знает, — с печалью сказал Груздев. — Нам было очень жаль его.
— Так что могу повторить: вы упустили свой шанс, Георгий. Ладно, переменим пластинку…
— Свешников говорил с вами обо мне? — неожиданно спросил Груздев.
— Да.
— Не секрет?
— Он сказал, что вы ко мне скоро придёте.
— Почему он был в этом уверен?
— Могу только строить предположения.
— Например?
— Ну, хотя бы то, что если грусть иной раз хочется запрятать в себя, то радость, счастье — никогда.
— Вы почти правы.
— Тогда рад за вас.
— Почти — потому, что я ещё не знаю, как отнесусь к письму, которое передал мне Свешников.
Семёнов промолчал.
— Случись это на Новолазаревской, я пришёл бы к Андрею Гаранину, чтоб ликвидировать тот самый барьер. А сейчас пришёл к вам. Так что мы вернулись к началу нашего разговора — отдаю должное вашей проницательности.
— Какая там проницательность, я же вам сказал, что знал об этом.
— Я хочу разобраться. Хотите мне помочь?
— К вашим услугам.
Груздев вдруг улыбнулся, стёр со лба пот.
— Жарко у вас. Можно снять куртку?
— Да хватит вам церемониться, чёрт возьми! — Семёнов пожал плечами. — Вы не на дипломатическом приёме, а в двухстах километрах от полюса.
— В двухстах трёх, — поправил Груздев. — Согласно последним координатам. Я бы сейчас с удовольствием выпил.
— Могу предложить только чай.
— Ладно. Однажды я рассказал Андрею Иванычу об одном моём знакомом. Он разорвал с женщиной, которую любил. Она ему писала, а он сжигал её письма, не читая. Знаете, что сказал Андрей Иваныч?
— Ваш знакомый думал, что этим ликвидирует боль, а на самом деле загонял её вглубь. Угадал?
— Да, примерно так. «Мозг, — сказал Андрей Иваныч, — должен принимать сигналы от всех органов: от желудка — что хочется есть, от ног — что они устали и так далее. Но когда горит душа, а мозг отказывается принимать этот сигнал — дело плохо». Он ещё что-то хотел сказать, но тут в комнату вошли вы, наша беседа прервалась и продолжения не имела — мы уходили на Лазарев.
Груздев замолчал, склонил голову, будто прислушиваясь к вою ветра.
— Этим так называемым знакомым был я.
— Догадываюсь, — кивнул Семёнов.
— То, что вы сейчас услышите, в подробностях знает лишь один человек — моя бабушка. Вы думаете, что познакомились со мной три года назад. А между тем вполне возможно, вы знали меня значительно раньше.
Семёнов с удивлением покачал головой.
— Не лично меня, конечно, — мой голос. Ещё лет двенадцать назад я выступал по радио и телевидению, мои пластинки исчезали с прилавков в один день. Я был, как говорят, в моде.
Семёнов пристально всмотрелся в Груздева.
— Не гадайте, — спокойно сказал Груздев. — Что было, то уплыло. Удовлетворитесь тем, что я собираюсь вам рассказать.
 
Груздев вновь замолчал, собираясь с мыслями.
— Она работала на радио, где я в тот год бывал почти каждый день. У неё было редкое имя, которым она очень гордилась — Тамила. Женщине вообще свойственно стремление отличаться от окружающих её подруг, чтобы привлечь к себе особое внимание. Например, мода на узкую юбку, а она приходит в широкой — внимание! Все стригутся под мальчишку, а у неё косы до пояса — опять внимание. Подружки загорают в купальниках, а она сидит под тентом в халате — для того, чтоб вдруг его сбросить и представить на всеобщее обозрение классически стройную фигурку. Во что бы то ни стало отличаться — начиная от имени и кончая фасоном каблуков!
Груздев перевёл дух.
— Напоминаю, я тогда стремительно входил в моду. Стыдно признаться, но мне льстило, что сумасшедшие девчонки караулят меня у выхода, потом записки, автографы; ну, в общем, то, что называется дешёвой популярностью. И всё это свалилось как-то сразу, за один только год! У меня, мальчишки, была машина, зарабатывать я стал больше профессора и превратился в завиднейшего жениха — это при моей довольно бесцветной внешности! И тогда я встретил её.
Груздев задумался. Семёнов молча на него смотрел.
— Из женщин, которых я знал до и после неё, ни у кого не было такой способности порождать иллюзии, казаться иной, чем ты есть на самом деле. Каждый день она была другая: неуловимое изменение в причёске, в одежде, в походке делало её непохожей на ту, что была вчера. Да что там каждый день! Утром — бесшабашно весела, днём — чопорна и холодна, вечером — сама нежность. И всё — ради успеха в чисто женском понимании этого слова. Игра! Фальшь! Неправда едет на лжи и враньём погоняет!
Груздев залпом выпил остывший чай.
— Но вот странная штука, Сергей Николаич. В молодости каждый из нас влюблялся раз десять, но обычно такая влюблённость проходила, не оставляя особого следа; я потом часто задумывался — почему и пришёл к выводу: потому, что она была случайной. Не хватала за душу, возбуждала лишь тело и мозг. Подлинная же любовь — послушайте, подлинная, нешуточная любовь! — возникает исключительно тогда, когда встречаешь суженую.
Груздев поднял кверху палец, повторил:
— Суженую! Раньше говорили — богом данную. Суженую — в этом всё дело! Её случайно не встретишь, эта встреча предопределена, просто рассудочные люди, вроде, простите, вас, не отдают себе в этом отчёта. Так вот, едва успели мы познакомиться, как я нутром понял — суженая… Не потому, что она была так уж красива, и не потому… А, чёрт, разве объяснишь? Ну, бывает у вас так, будто вы кожей чувствуете: что-то должно случиться?! Бывает. Так и я почувствовал…
Груздев безнадёжно махнул рукой.
— За нами обоими уже числилось немало приключений, и поэтому наше сближение вызвало всеобщий и острый интерес. Нам завидовали, говорили двусмысленности, посылали анонимки — богема! Эстрадный омут! Мы сами по себе были образцово-показательной парой для эстрады: я — голос и популярность, она — красота! Рекламная открытка, глянцевая сенсация! Эта пошлейшая эталонность — почему она не испугала меня?
— Вы, наверное, заметили, как я не выношу, когда унижают человека. Так вот, она любила унижать! Отправляясь на гастроли, я засыпал её телеграммами, она их «случайно» теряла. Когда я по десять раз на день звонил ей на работу, подружки слушали наш разговор по параллельному телефону — с её благословения, конечно. Не проходило дня, чтоб один из друзей участливо-фальшивым голосом не рассказывал мне об этом. Так я открыл для себя, что нас притягивают друг к другу противоположные страсти: меня — любовь, её — тщеславие. Страшная штука — тщеславие, чего только оно не вытворяет с человеком! Я стал предугадывать каждый её шаг, каждый поступок — это было нетрудно, ведь женщины, в сущности, единообразны, критически относиться к себе не могут. Она любила не меня, а своё положение женщины, из-за которой потеряла голову знаменитость!