Семьдесят два градуса ниже нуля. Роман, повести (СИ)

— Ну? — нетерпеливо, с торжеством спросил Кирюшкин. — Поэт!
Семёнов сдержал улыбку.
— Знаю, дядя Вася, он ещё на Новолазаревской стихами баловался.
— Но как написал, со слезой! Голова-то какая!
Семёнов всё-таки улыбнулся.
— Согласен, стихи неплохие, только не надо, дядя Вася, преувеличивать. До настоящего поэта ему далеко.
— Женька твой и таких не напишет. — Кирюшкин сложил листок.
Здесь уже Семёнов не выдержал и рассмеялся.
— Дался тебе Женька! — весело сказал он. — И пусть не напишет, он мне в дизельной больше нужен. Ладно, сдаюсь, дядя Вася, пошли обедать.
— С первым же самолётом Марии пошлю, она лучше некоторых поймёт…
Послышались частые, тревожные удары гонга, чьи-то возгласы, крики.
Семёнов метнулся к выходу, Кирюшкин за ним.
На дизельной полыхало пламя.
  
Огонь и вода
 
 
«В тринадцать часов по местному времени в десяти метрах от радиостанции прошла трещина, и мачта антенны сорвалась с растяжек. При падении мачта замкнула электропровода и повредила кабель, протянутый к домику ионосфериста. Реле оборотов дизеля не сработало, и двигатель „пошёл в разнос“. При разрыве осколками пробило топливные баки…»
 
Семёнов по старой привычке почесал ручкой подбородок и едва не проткнул громадный волдырь. Саша обрызгал ему лицо специальным аэрозолем, но боль не унималась, в глазах резало, и Семёнов запоздало пожалел, что не послушал Кирюшкина и не положил на обожжённые места разваренный чай. Ладно, грех ныть, Филатов — тот обжёг руку чуть не до костей. И вообще всё могло быть ещё хуже, спасибо, что глаза видят (это самое главное), ноги ходят и руки послушны, промедли он тогда у дизельной секунд десять — и ещё неизвестно, кто писал бы эту объяснительную. Всё-таки жив, голова работает, глаза…
Самоутешение, однако, было надуманным, явно вымученным, и Семёнов с той же тяжестью на душе вновь взялся за ручку. Из Института уже прибыли три грозные радиограммы, и в каждой: «… немедленно… незамедлительно… безотлагательно», — подробностей требуют. Нет уж, с подробностями торопиться нельзя, везде есть такие любознательные голубчики, что ухватятся за недостаточно продуманное слово и будут жилы тянуть, пока самим не надоест. И ребят под удар поставишь, и себя под монастырь подведёшь. «Надо было предусмотреть! Начальник должен предвидеть!..» Попробуй, предусмотри, в каком месте лёд лопнет. На метр, на один только метр разошлась трещина — и тут же заторосилась, нет её! А дело своё поганое сделала…
Страшная штука — огонь, ничего другого так не опасался Семёнов в своей полярной жизни. Лучший друг человека и его злейший враг — огонь… На Востоке, когда морозы переваливали за восемьдесят, снился ему один и тот же навязчивый сон — брошенный тлеющий окурок; просыпался тогда в холодном поту, вставал и обходил помещение. На любой другой станции сгорит домик — перейдёшь в другой, на любой станции, кроме Востока, там пожар — верная гибель. Саша и Андрей пошушукались, спелись и нашли для свихнувшегося начальника лекарство: ночным дежурным по станции назначать некурящего. Наверное, и в самом деле заглянули в тёмную дыру подсознания — кончились те сны…
Семёнов встал, заглянул в зеркало — на него смотрел незнакомый ему человек с перекошенным, в волдырях, лицом, которое отнюдь не украшали обгоревшие ресницы и брови. Хорош! Родная мать не признает… Сочинять объяснительную записку решительно не хотелось — подождут, ничего не случится, столь ответственные вещи нужно делать на свежую голову. О том, чтобы лечь в постель, он и думать боялся: коснёшься лицом подушки — от боли до потолка взовьёшься. Решил попытаться заснуть в кресле, которое Белов подарил, уселся поглубже, к мягкой его спинке осторожно прислонил затылок и прикрыл глаза.
Льдина горела.
Сначала вспыхнула дизельная. Промасленная и просоляренная, она пылала весело и страшно изогнувшимся под ветром факелом. И в первое мгновение Семёнов никак не мог понять, то ли трещат её стены, то ли это треск лопающегося льда. Но времени размышлять у него не было, так как на данную секунду главной опасностью были бочки, одни с соляром, другие с бензином, составленные у правой стены дизельной. Не раздумывая, он шагнул в озерко и по бёдра в ледяной воде бросился туда.
 
— Берегись!
Откуда-то возникший Филатов откатил от стены бочку, она плюхнулась в воду. Задыхаясь от едкого дыма, Семёнов выбрался наверх.
— Какие с бензином?
— Берегись! — в исступлении орал Филатов, выдёргивая из штабеля бочку.
Филатов, конечно, был прав: некогда разбираться, какие с бензином. Теперь они вместе орудовали у стены, в четыре руки выдёргивали бочки и катили их в воду. Едкий дым застилал, ел глаза, но боковым зрением Семёнов видел, как Бармин и Дугин, стоя в озерке, подтаскивали бочки, а другие откатывали их подальше.
— Эта с бензином!
Пламя лизнуло Семёнову лицо, он отпрянул в сторону.
— Николаич! — услышал он плачущий голос Филатова. — Примёрзла!
Отвернув лицо от огня, он подобрался к Филатову, и они вместе пытались вырвать бочку, которую уже хватало пробившимся из стены огнём. «Назад!» — чей-то неистовый крик. Бочка не поддавалась, в дизельной что-то рухнуло, стена пропустила сноп искр, и тут Семёнов понял — не мозгом, а потрохами, кожей понял, что время вышло. Он ухватил Филатова за шиворот и поволок в воду. Филатов вырывался, сыпал ругательствами, но обоих уже подхватили люди и силой потащили за собой.
Мощный взрыв взметнул в небо гору чёрного пламени, и оно, подхваченное и разорванное на куски ветром, пошло гулять по Льдине, образуя ручьи, островки огня.
Льдина горела. Соляр, который призван дать станции тепло, энергию и жизнь, обрекал её на гибель. Он залил, пропитал поверхность Льдины и широкой полосой огня стекал в озерко, снежницы, промоины и лунки. Горел лёд, пылала вода, ветер швырял в лица людей чёрные хлопья сажи.
Семёнов болезненно поморщился, встал и прошёлся по комнате. Глаза слезились, резь не утихала, и он хотел было позвонить Бармину, но раздумал: Саше, наверное, хватает забот с Филатовым. Спасибо, Саша, не потерял голову, спас бензиновые движки…
Семёнов достал из аптечки марлевые тампоны, смочил их в чайной заварке и осторожно приложил к глазам. Вроде немного легче. Лицо — чёрт с ним, не в кино сниматься, глаза бы не повредило.
Можно ли было предотвратить тот роковой взрыв? Семёнов ещё раз подумал, тщательно проанализировал все обстоятельства и пришёл к выводу: да, можно, если бы не та примёрзшая бочка. От жары она лопнула, бензин взорвался и создал столь высокую температуру, что полопались и ёмкости с соляром. Будь под рукой лом или кирка… Вдруг Семёнов понял, что его тогда толкнуло хватать Филатова и бежать без оглядки: раскалённый бок той самой бочки, раскалённый настолько, что вспыхнула промасленная Венина рукавица…
А в объяснении напишешь это? Недоверчиво улыбнутся, у страха глаза велики — скажут… Ну, такое обвинение вряд ли кто бросит, а что про себя подумают?
Несмотря на терзавшую его боль и мрачные мысли, Семёнов улыбнулся: вспомнил, как на одной станции первачок разжигал непослушный газовый камин, плеснул в него бензин и в полминуты сгорела жилая палатка с раскладушками и личными вещами. Первачок был совсем зелёный, ребята его пожалели и попросили то дело замять. И акт был написан такой: пожар — дело рук медведя, следы которого в изобилии петляли вокруг палатки. Видимо, медведь хотел в палатку заглянуть, дёрнул за меховой полог и опрокинул камин. Поверили тому акту или не поверили — другой вопрос, но первачок был спасён и в последствии очень неплохо отработал свой грех — Саша Бармин…
Основная часть бочек с топливом находилась в отдалённом месте, и теперь, когда дизельная взорвалась, главных опасностей оказалось две.
Ветер нёс, швырял в сторону кают-компании жар и пылающие осколки, и половину людей Семёнов оставил здесь с наказом поливать стены водой и из огнетушителей. А остальных повёл к сугробу, куда стекал ручей горящего соляра. В сугробе, накрытом брезентом, находились баллоны с кислородом, ацетиленом и пропаном, и, если они взорвутся, Льдина взлетит на воздух, как корабль, в пороховой погреб которого попал снаряд.