Игра в четыре руки

Конечно, знаю. Тир – не оружейка, ключ от него вполне можно доверить ученику. Тем более с некоторых пор я хожу у него в доверенных помощниках.
Уже заканчивая наводить порядок, я вдруг поймал себя на мысли. Тир, стрелковая секция – я это все затеял по необходимости или же неосознанно подгоняю свои поступки под книжный сюжет? Там мальчишки, вычислившие пришельцев, тоже ходили в подвальный тир к тренеру, бывшему военному… Н-да, задачка… Надо бы обдумать на досуге. Интересно, что еще способно подкинуть сознание комонса?
23 февраля 1979 года.
Москва, ул. Фестивальная, школа № 159.
Опять день сюрпризов
У нас в школе концерт, посвященный Дню Советской армии. Когда я заявил классной, что намерен принять участие, она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением – и успокоилась, только узнав, что на сцене я буду один, с гитарой и в школьной форме. Но все равно сомнения, как мне показалось, остались…
Программы выступлений по классам надо сдавать в школьный комитет комсомола, который и курирует это мероприятие. Что именно я собираюсь петь, они уточнять не стали, удовлетворились вполне политкорректным названием. Зря, между прочим, узнали бы много нового. И не только они.
– Пап, завтра у нас концерт на двадцать третье. Придешь? Суббота же, на работу не идешь…
– Ну, не знаю. А надо?
– Родителей разрешили пригласить. А я там буду петь.
– Ты? Петь? – Отец заинтригован. – И что именно, не секрет?
– Пока секрет. Есть одна песня, про летчиков-интернационалистов.
– Это про Испанию, что ли?
– Почти. Ты приходи, сам и услышишь.
Мое выступление сразу после трио девчонок из девятого «Б». Песня из «Белорусского вокзала». Что ж, вполне душевно вышло. Софья Игнатьевна, наша историчка, воевавшая на Севере, в морской пехоте, украдкой смахивает слезу.
Моя очередь. Выхожу, сажусь на стул, пристраиваю поудобнее гитару (выпросил у Ритули, своей нет), кладу рядом белый, полусферический, с темным светофильтром пилотский шлем. Его я одолжил для выступления у Жоры – он стоит у него в кабинете, на почетном месте, на шкафу. Дал, хотя и удивился. Сказал, что не хочу портить сюрприз, сам все поймет.
Да-да, Георгий Палыч. Эта песня – для вас. Да, есть и директор-танкист, и Софья, но для них найдется кому и спеть, и прочитать стихи. А для вас – нет. Не знают мои одноклассники о вашей войне, не принято у нас о ней… Так что это будет справедливо.
Отец здесь, стоит возле окна, прислонившись к стене. Поймал мой взгляд, помахал рукой. Спасибо, папочка…
 
 
Он смотрит на синее небо,
 
На крестик со снежным хвостом.
 
Где жизнь – то ли быль, то ли небыль,
 
Дорогой вела непростой.
 
Где солнце светило не часто,
 
Где часто брало на разрыв.
 
Где было конкретное счастье —
 
Колес от бетонки отрыв…
 
 
Ага, уловил, понял – выпрямился, вытянулся в струнку на стуле, весь обратившись в слух. Ищу отца – у него глаза на лоб лезут от удивления. То ли еще будет…
 
 
Затяжкой откроется память,
 
Как буквы на старом холсте.
 
И «Су» засверкает над нами
 
С арабским орлом на хвосте.
 
Песка раскаленного ветер
 
Опалит пустынным огнем,
 
И прямо сквозь сорокалетье
 
Он вверх по стремянке шагнет… [15]
 
 
Теперь – припев. Жора смотрит мимо меня, только уголок рта подергивается…
 
 
Не волнуйтесь, товарищи, это летчик мечтающий,
 
Мастер неунывающий огневого удара.
 
Его жизнь лучезарная —
 
Бирюлево-товарное,
 
Где квартира шикарная, и «Москвич»,
 
но не старый…
 
 
Может, стоило пропустить, не расчесывать мужику лишний раз нервы? Но – из песни слов не выкинешь.
 
 
 
И будет он словом нерусским
 
Все ручку стараться дожать,
 
И сквозь пелену перегрузки
 
Появится хвост «Миража»,
 
И в линиях стекол прицела
 
Чужой задымит силуэт.
 
Но бой вдруг потребует цену
 
За этот счастливый билет…
 
 
Отец серьезен как никогда. Жорин кулак сжался так, что побелели костяшки. В глазах – расчерченное инверсионными следами и дымными трассами «Сайдвиндеров» небо Синая.
 
 
И вздрогнет подстреленной птицей
 
Пробитый осколками «Су»,
 
И небо с землей закружится,
 
Совьется в цветную косу.
 
И в тряске кабины разбитой
 
Погаснет последний экран,
 
И ласково девушка Рита
 
Ему объяснит, что пора…
 
 
Да, товарищ майор, я знаю, что такое «речевой информатор РИ-65Б» [16]. Как и вы, и мой отец. Трое во всем актовом зале.
 
 
Что было, то было, ребята.
 
Что сетовать зря на судьбу?
 
Пусть ею немного помятый,
 
Зато обогрет и обут.
 
И как-то стреляет в коленке,
 
А с виду мужик ничего,
 
Поскольку хирурги в «Бурденке»
 
Зашили на совесть его.
 
…и синее, звонкое небо,
 
Где вечно летит самолет…
 
Купить два кефира и хлеба,
 
И дочка на ужин зовет…
 
 
А председатель школьного комитета комсомола уже насторожилась, приняла охотничью стойку. Не понимаешь? Тебе и не надо. А попробуешь потом вякнуть, я на тебя Жору натравлю!
Вечер в кругу семьи. Отец в восторге:
– Где взял такую песню? Только не говори, что сам сочинил, все равно не поверю…
А я и не собираюсь.
– Пел один парень, студент. На сборах. Может, его?
– Сомнительно. Написано человеком, который сам все испытал. Ты вот что: слова запиши, покажу летчикам, в ЛИИ. У нас есть те, кто воевал в Египте.
Разговор переходит на арабо-израильские войны, потом на авиацию вообще – и так, пока мать не зовет к столу. Мы с альтер эго вполне довольны, отец сияет, как начищенный медный пятак.
За ужином мать преподносит свежую семейную новость: с Кубы вернулся дедов родной брат, дядя Костя, на секундочку – генерал-майор КГБ. Я спешно дожевываю котлету с рисом и, оговорившись усталостью, смываюсь к себе в комнату.
Так. Вот мы и дождались. Пора делать следующий шаг – и это надо очень, очень крепко обдумать.
Конец февраля 1979 года.
Москва.
Два-три дня на размышление
Обратиться за помощью к двоюродному деду-ГБшнику – это, конечно, сильный ход. Правильный. И те, кто меня сюда прислали, наверняка на это и рассчитывали. Потому что: «…вас выбрали далеко не в последнюю очередь из-за родственников и близких – причем не вас нынешнего, шестидесятилетнего, со всем вашим жизненным багажом, а того, подростка…»
Что ж, пришло время задействовать этот ресурс. Только вот идти к Константину Петровичу со сбивчивыми пересказами собственных снов не стоит. Это в кругу семьи дядя Костя большой, шумный, добродушный. А на деле – жесткий профессионал, не склонный ни к сантиментам, ни к досужим фантазиям. За спиной у него яростные схватки с троцкистами в довоенной Мексике. Потом – работа в Аргентине, где он срывал поставки стратегических материалов в Третий рейх, наводил местных левацких боевиков на конспиративные квартиры нацистов и сливал американцам с англичанами координаты точек рандеву ребятишек Карла Деница с «дойными коровами» в Атлантике. А как-то уже в середине пятидесятых (он тогда состоял в должности атташе по культуре при советском консульстве в Буэнос-Айресе) знающие люди посоветовали обратить внимание на одного парня. Врач, мотоциклист, отчаянный левак – приглядитесь, товарищ, глядишь, и вый дет толк…