Звёзды с корицей и перцем (СИ)

Сегодня она надела последнюю обновку от Тильды — платье с маленькими рукавчиками, сшитое из чесучи, дикого некрашеного шёлка зеленовато-бежевых и песочно-золотистых оттенков. На плечи ей волнистой гривой падали волосы цвета спелой пшеницы, на лице не было ни следа косметики.
Ди Ронн отступил в сторону, пропуская её в знакомый вестибюль Взял за руки и отстранился, рассматривая.
— Ты выглядишь…
— Моложе? — подсказала она.
— Другой. Честно скажу, в первую секунду я тебя не узнал. Твои волосы…
— Это мой естественный цвет.
Его брови дрогнули, готовясь нахмуриться, мышцы вокруг глаз напряглись. Даже мужчине очевидно, что краска с волос не сходит за пару дней. Эльга лукаво улыбнулась:
— Я носила прагмат. Заколку, парную кольцу. Позволяет менять цвет в считанные минуты.
— Ты умеешь удивлять, — пробормотал ди Ронн, водя большими пальцами поперёк её ладоней, от указательных пальцев к мизинцам. Потом, не выдержав, посмотрел ей на руки.
— Его нет, — подтвердила она.
Взгляд ди Ронна снова прошёлся по её лицу, заново изучая каждую чёрточку — и в следующую секунду Эльга оказалась в его объятьях.
— Ты так долго пряталась от меня, — прошептал он, трогая губами её пушистые локоны. — Прятала свою настоящую красоту…
Ещё никогда он не целовал её так осторожно — будто не мог поверить, что это она, будто открывал заново, как неизведанную землю.
От этой осторожности, от того, как он говорил и смотрел, у Эльги тянуло в груди, сладко и болезненно, перехватывало горло, и хотелось вцепиться в него руками и ногами, чтобы никогда больше не потерять.
— И как — без помады? — тихо спросила она, когда ди Ронн остановился.
— Сладко, — он улыбнулся, вновь склоняясь к ней. — Я отпустил эру Матрес. Мы одни.
— Покажешь мне дом?
Дымные глаза, оказавшиеся так близко, что видно было каждую крапинку в радужках с тёмными ободками, вспыхнули и сузились:
— Снова решила меня помучить?
— Совсем чуть-чуть, — улыбнулась Эльга.
Дом был хорош. Отделан нейтрально, в классическом духе, обставлен дорого и по моде, но от этого больше похож на выставку, чем на жильё. В нём и пахло, как в музее — чистотой, приправленной мастикой для паркета, деревом и лаком. Не выпуская Эльгу из объятий, ди Ронн продемонстрировал ей кухню, парадную столовую с натюрмортами на стенах, гостиную с камином из яшмы, библиотеку, набитую смайянской художественной литературой. Солнце бросало в окна последние красноватые лучи, и в умирающем свете казалось, что они перенеслись в конец времён, где о людях напоминают только кресла и книги, как прагматы напоминают о дарителях.
Ди Ронн привёл Эльгу в бальный зал, и она спросила:
— Как ты живёшь один в таком огромном доме?
— Никак, — он пожал плечами. — Я здесь просто ночую.
Второй этаж был похож на гостиницу, из которой съехали все постояльцы: слишком много пустых спален. Но Эльге понравилась диванная комната с окном-фонарём, за которым тускнели отсветы заката.
— Думал поставить здесь телескоп, — сказал ди Ронн, — да руки не доходят.
Под конец они заглянули в просторный кабинет со стеной книг и внушительным столом, на котором не было ничего, кроме лампы с тканевым абажуром и письменного набора из камня и бронзы.
— Ты здесь не работаешь, — заключила Эльга.
— Только почту разбираю, — ди Ронн притянул её к себе и поцеловал в висок. — Твоё любопытство удовлетворено? Идём!
Оказалось, что жизнь в доме всё-таки есть: в узкой комнатке дальше по коридору ждал накрытый стол. Эльга едва не застонала от оглушительного запаха апельсинов, нарезанных дольками, и целого коктейля фруктовых и ягодных ароматов. Ди Ронн спросил, не хочет ли она чего-нибудь посерьёзнее.
— На ночь? — притворно ужаснулась Эльга.
— Страль-операторам можно, поверь.
— Верю, но не хочу. Мне нравится это, — она взяла с блюда канапе с ягодами и сыром и губами стянула со шпажки половинку восхитительно спелой клубничины.
— Ты права, — ди Ронн следил за ней, как заворожённый. — Это гораздо вкуснее.
Воздух наливался сумраком, и сторрианин встал зажечь свет. Вспыхнули настенные лампы в круглых колпаках. Хрусталь на столе заиграл гранями, сочно заблестела мякоть персиков и сахарные кусочки арбузов на серебре и фарфоре, а последняя виноградина на шпажке налилась светом, как бусина полированного нефрита. Эльга отправила её в рот и ткнула шпажкой в сторону двери в боковой стене, оклеенной светлыми обоями:
 
— Что там?
Ди Ронн молча распахнул дверь и обернулся к Эльге, поблёскивая глазами. В полутьме соседней комнаты угадывались контуры двуспальной кровати.
Эльга улыбнулась уголками губ.
— А ванная?..
— Есть, — сторрианин вернулся к столу. — Хочешь, посмотрим прямо сейчас?
— Сначала хочу вина, — сказала Эльга. — Вижу, у тебя «Спрудленд».
Ди Ронн начал откупоривать бутылку, но отставил и взял спички.
— Немного романтики.
В стеклянных сосудах на столе плавали лепестки цветов и маленькие свечи. Ди Ронн зажигал их одну за другой, и цветное стекло озарялось светом.
— Так делают на Мелоре. По-моему, красиво.
Пока он разливал вино, Эльга любовалась свечами, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую. Приняла бокал из его рук и наконец согласилась:
— Красиво. Но электричество мешает.
Ди Ронн поставил свой бокал и отошёл к выключателю. Едва он повернулся спиной, Эльга быстро достала из кармашка тоненькую пробирку с раздвижной крышкой и уронила в его вино коричневый шарик размером с зёрнышко.
Свет померк, на столе стало разноцветно и сказочно, и шарик, невидимый в полутьме, растворился без следа.
Эльга поднялась навстречу ди Ронну. Стукнулись бокалами. Она пила медленно, не отводя глаз от его лица, погружённого во мрак, подсвеченный огоньками свечей, и в крови у неё растекалось тепло с нотками терпкой сладости и шоколада. Пила — пока не выпила всё. И ди Ронн, так же неотрывно глядя на неё, тоже осушил свой бокал.
Эльга шагнула к нему, положила ладони на твёрдые плечи и привстала на носки.
— Будь нежен со мной, — шепнула в самое ухо.
Последнее условие, которое она поставила ему. Последние препятствие.
Его грудь резко поднялась, и щекиЭльги коснулось горячее дыхание.
Она тоже вздохнула. И наконец дала себе свободу — всем своим желаниям, фантазиям, снам, горьким, как перец, и сладким, как корица… Огню, который столько раз безжалостно гасила.
Сейчас можно было гореть и плавиться, обнимать его, осыпать быстрыми жадными поцелуями шею и лицо, прихватывая кожу губами и зубами — и ощущать его изумление и горячий отклик. Открывать себя его рукам, тонуть в ласках, неожиданно медленных и терпеливых, трепеща каждым нервом — и требовать ещё. Захлёбываться одним дыханием на двоих, прижиматься лицом к обнажённой коже, обвивать собой, когда, подхватив под бёдра, он нёс её и укладывал на постель. Слушать, как в голове стучит, гудит обжигающим прибоем: мой! мой! наконец!
Он изучал её тело, подмечая, где и как ей нравится, и она делала то же самое, ловя его хриплые вздохи, и выгибалась ему навстречу, чувствуя, что он сдерживает себя, и не сразу поняла — это потому что она попросила.
Правильная, разумная предосторожность, но сейчас такая ненужная…
Под его жаркой тяжестью она ощутила себя слабой и податливой. Ночь глядела с высоты его глазами — тёмная, влажная, в бликах от далёких огней, ночь входила ей в душу, заполняла собой, прорывая все запреты, все преграды.
Она судорожно всхлипнула, поймала его удивлённое:
— Мориса, ты…
— Твоя, — выдохнула в ответ, отметая любые вопросы.
Не отдам. Не отпущу. Не сейчас...
Она нырнула пальцами ему в волосы, пригнула к себе и ужалила в губы. А потом зажмурилась, принимая его всего, до конца, со всем, что он отнимал и давал взамен, и по её телу раз за разом прокатывалась тёплая тягучая волна, нарастая, обещая больше, пусть не сейчас, но скоро, скоро…