Как проиграть в любви (ЛП)

Эта чертова игра превращается в проклятый кошмар.
Худшая игра, в которой я когда-либо играл.
Я не могу сосредоточиться, несмотря на то, что Элиас сказал мне, что весь мир будет смотреть. После этого «скандала» все внимание приковано ко мне, и сейчас не время лажать.
Но я облажался, по полной.
— В чем твоя проблема, бро? — Ламар Рэндалл смотрит на меня сквозь клетку своего шлема, капа болтается, чтобы он мог говорить со мной.
— Простите, ребята. Я просто… не в себе.
— Чувак, соберись. — Диего хлопает меня по спине. — Мы тебя прикроем, но ты должен перестать играть как дерьмо.
Да, я должен перестать играть как дерьмо. Не то чтобы я хотел проиграть эту игру, не тогда, когда вся страна, вероятно, смотрит.
Ставки высоки.
Я не могу отвлечься от того, что есть вероятность, что на спортивном канале покажут мой репортаж в перерыве. Элиас сообщил, что ему удалось связаться с папарацци, у которого были права на фотографии, и у него действительно есть видеоматериалы в дополнение к фотографиям.
Мой желудок — это клубок нервов.
Мяч чаще выскальзывает у меня из рук, чем нет.
Мои товарищи по команде и тренеры думают, что я, черт возьми, сошел с ума, и я не виню их, потому что мне кажется, что я действительно схожу с ума.
Они собираются опубликовать эту историю?
Будет ли комментаторам телеканала настолько не наплевать, чтобы показать запись во время перерыва?
Последнее слово за Элом Данненбергом — отставным квотербеком НФЛ, который играл с моим отцом, и во время нашего предматчевого митинга в туннеле, ведущем к игровому полю, я вознес молитву к всемогущему, чтобы Эл прикрыл меня.
Первые две четверти кажутся вечностью.
Покажут ли они этот фрагмент сегодня или выкинут его в корзину, останется загадкой до тех пор, пока я не выйду из душа, не покину стадион и не сяду в свой грузовик.
Впервые за всю свою карьеру спортсмена я смотрю на часы на большом экране не для того, чтобы узнать, сколько еще времени у нас есть, чтобы забить еще один гол, а чтобы знать, когда смогу пойти в раздевалку и посмотреть в интернете.
Как же это хреново!
Вот почему мой отец отговаривал нас от отношений — это извращение разума прямо здесь, это беспокойство о том, что чувствует другой человек и что общественность думает обо мне.
Я едва узнаю себя.
Это не те мысли, которые могут возникнуть, когда игрок линии весом в двести пятьдесят фунтов смотрит на тебя сверху вниз, желая прорваться через линию, как мчащийся поезд.
Толпа оглушительна.
Тренеры на кромке кричат в наушники, мой тренер специальной команды использует нецензурные выражения.
Я вскидываю руки вверх.
— Что?
Все происходит так быстро для парня, который не сосредоточен, тела врезаются в меня, и я едва замечаю, как падаю на землю, один из немногих случаев, когда меня заваливают на землю.
Отлично.
Просто охренительно.
Толпа освистывает меня, когда Лэнс Моррис помогает мне подняться на ноги.
— Какого хрена, чувак?
Я должен отвлечься от этого.
Но я не могу.
Милостью Божьей мы выигрываем игру, но это не дает мне права пасовать; я знаю, что сейчас или позже, или и то, и другое, я получу по заднице. Тренер будет чертовски зол, болельщики еще больше, и я даже не могу представить, что скажет мой брат Дюк, когда позвонит позже.
Обычно он так и делает.
Как только раздается финальный свисток, я снимаю шлем, осознавая, что все смотрят на меня со стороны, а лицо моего тренера окрасилось в свекольно-красный цвет.
Это ярость? Трудно сказать — он всегда выглядит безумным.
Я проношусь мимо него, хватаю бутылку с водой и брызгаю себе на голову, в волосы и в рот — мои товарищи по команде избегают меня, слава Богу.
Я не хочу это слышать.
Ни от кого.
Ни от моих братьев, хотя Дрейк, кажется, ничего не может с собой поделать, бочком подбираясь ко мне. У него сегодня не было игрового времени, и на его лбу нет ни капли пота.
 
— Эй. Что это, черт возьми, было?
— Очень деликатно. — Он мог бы, по крайней мере, притвориться, что я только что не играл в худшую гребаную игру в своей жизни.
— Я просто хочу сказать, что никогда не видел тебя таким. — Он держится рядом со мной, когда я направляюсь к раздевалке, не заботясь о том, чтобы подождать, пока кто-нибудь из моих приятелей из другой команды подойдет поболтать, что мы обычно делаем.
Мой школьный друг играет за университет, который мы только что обыграли, но у меня нет настроения болтать. Если Бобби Дин захочет пообщаться, то напишет мне сообщение, и мы сможем связаться позже.
Сейчас не время.
Дрейк сопровождает меня по туннелю до моего шкафчика, и если бы он не был моим братом, я бы сказал ему отвалить. Но он возвращается домой со мной, и я застрял с его тенью на всю оставшуюся жизнь.
Если бы персонал не подошел и не забрал мой шлем для чистки, я бы швырнул его в свой шкафчик. Стягиваю майку через голову, чтобы они могли забрать и ее, вместе со штанами.
Колодки.
Роюсь в рюкзаке, нащупывая мобильник, который обычно лежит в переднем кармане.
Там десятки новых сообщений — хороший знак.
И вздыхаю с облегчением, когда открываю сообщение от Элиаса.
«Получилось, приятель — новости в перерыве, должны вывести тебя из задумчивости».
Ссылка прилагается.
Я нажимаю на нее. Знакомые лица трех ведущих комментаторов студенческого футбола заполняют экран, на заднем плане логотип перерыва, Хоуи Ховард прижимает руку к наушнику.
— Итак, друзья, мы прервем наш репортаж на перерыв, чтобы выйти в прямой эфир со Стефаном Копплом, который первым рассказал о скандале с изменой Колтера.
— Спасибо, Хоуи, — говорит Стефан Коппл, также прижимая наушник кончиком пальца и ведя трансляцию из совершенно другой студии в редакции сплетен, где он работает. — Когда мы впервые опубликовали статью о Далласе Колтере, звездном квотербеке команды «Висконсин», его видели на крыльце с кем-то, кто явно не был его девушкой Райан Уинтерс, однокурсницей из университета Висконсина. В то время у нас не было всех деталей этой истории, и вот мы здесь с опровержением.
У них не было всех деталей — хрень собачья. Факт в том, что они не хотели раскрывать правду, потому что вымысел продает больше рекламных площадей и вызывает интерес публики.
Позади Стефана Коппла начинает проигрываться видео, которое он описывает на случай, если его зрители — чертовы идиоты, показывая, как я поднимаюсь по ступенькам на крыльцо — адрес размыт — и Тиффани выходит из тени.
Очевидно, по крайней мере, для меня, что мы не дружим. Мои руки в карманах, и я выгляжу защищающимся, особенно в тот момент, когда начинаю задаваться вопросом, почему она там, не зная, что она ждала меня.
Она жестикулирует, но все еще не вторгается в мое личное пространство.
Я отступаю на шаг назад, на моем лице появляется взволнованное выражение, которое невозможно не заметить.
На видео нет звука, но оно доходит до момента, когда Тиффани делает мне предложение. Я выгляжу шокированным, отступаю назад и говорю ей, что у меня есть девушка.
Опять же, зрители понятия не имеют, что именно так все и было, но это отнюдь не милая сцена.
Тиффани приближается.
Поднимается на цыпочки.
Мое лицо закрыто, но в считанные секунды я даю ей отпор: вытягиваю руки, отступаю назад.
Я открываю входную дверь и захлопываю ее, оставляя девушку стоять на крыльце одну, на холоде.
Она складывает руки на груди, обнимая себя, и, вероятно, отмораживает свою чертову задницу, как и должно быть. Кто выходит на улицу полураздетым в конце осени на Среднем Западе?
Тиффани стоит там, как будто ждет, когда я вернусь, но потом…
Она поворачивается.