Музы светлого Дома изящной словесности (СИ)

— На неделю! — ахнула Женевьева. — Серафима Андреевна! Он столько не выдержит. У него, кроме творчества, ничего и никого нет. А союз? Про союз со мной ничего не сказано!
— Во время прокрастинации, — мрачно сказала Аделаида, — союз невозможен.
— Но он же опять пить начнёт! — воскликнула Муза.
— Да не лебези ты, Женька! — оборвал её дед. — Виноват я. Перед тобой прежде всего. Жёстко, конечно. Уборкой займусь, телевизор посмотрю. Ну и выпью немного, наверное… Как такое без выпивки пережить?!
— Я же говорила! — заломила руки Женевьева.
После этих слов творец-машина выдала новую бумагу:
Муза Катюха! Вы удовлетворены вердиктом? Или тоже считаете его слишком жёстким? Учтите, что оставить без наказания покушение на честь Музы я не могу.
— Неделя, — задумчиво проговорила Катюха, — это и правда как-то слишком. Я же не дура, я всё понимаю. Автор без творчества — это как каша без кастрюли. Если наказание обязательно, то пусть сутки будут.
— А совсем без наказания нельзя? — воскликнула Женевьева.
Назначено наказание — сутки прокрастинации.
После того, как эти слова были зачитаны, наступила внезапная тишина. Дед застыл, парализованный. В правой руке Серафимы появилась огромная сияющая печать. Она проверила клише на торце — «1 сутки». Затем, прямо сквозь кепку, она опустила её на лоб пожилого автора. Все, находящиеся в комнате, вздрогнули. Сияние печати разлилось по деду, его фигура начала исчезать. Печать в руке Серафимы тоже в буквальном смысле испарилась, истаяла.
— Вот и всё, — безнадёжно сказала Женевьева. — Вот и всё. Сутки…
Она, шатаясь, вышла из комнаты. Шаги её слышались недолго. Из окна кабинета было видно, что она вышла из домика и слепо побрела по тропинке.
— Вот и всё, — повторила её слова Катюха. — Свобода, девы. Приглашаю всех в рифмобар, там сейчас самая тусовка начинается.
Серафима уселась в своё кресло. Вид у неё был мрачный, замученный. Вит подошёл, осторожно погладил по голове, как маленькую девочку.
— Сложная у тебя работа, — тихо сказал он.
Аделаида, внимательно разглядывая Катюху, посторонилась, приглашая и её выйти из кабинета.
— Аделаида, — сказала Катюха, — ты чего весь вечер мои ноги разглядываешь? Я тебя даже бояться начала.
— Это у тебя что? — обвиняюще спросила могучая заместительница Серафимы, тыкнув пальцем в край короткого платья Музы.
— В каком смысле — что? — удивилась Катюха. — Где — что?
— Это у тебя колготы или чулки?
— А-а-а, — Муза Катюха приняла очень таинственный вид. — Это у меня чулки.
— А как они держатся? — допытывалась Аделаида. — Подвязок нет, ремней нет.
— Их держит любовь! — заявила Катюха.
— За дуру меня принимаешь? — возмутилась Аделада.
— Ладно, — сжалилась Катюха. — Колготки это. Просто фасон такой. Ты зачем интересуешься? Хочешь свой гардероб обновить?
— Как ты себя в них чувствуешь? Они жмут или нет?
Катюха с удивлением посмотрела на Аделаиду.
— Где они должны жать?
Но Аделаида продолжала смотреть на неё требовательным недоверчивым взглядом.
— Я, кажется, поняла, — хихикнула Катюха. — Хочешь попробовать такие же надеть, но чего-то боишься, да?
— Может быть, они мне не подойдут, — прошептала Аделаида. — Девочки говорили, что они везде жмут.
— Та-ак, — решительно сказала Катюха. — Где тут у вас бельё?
— В гардеробной.
— Пойдём! Не надо думать, надо просто примерить. Попробовать…
Когда Аделаида с Катюхой ушли, Серафима пожаловалась Виту:
— Сколько раз уже приходилось клеймить авторов прокрастинацией, а всё не могу привыкнуть.
— Нелегко это, — согласился Вит. — А вот скажи: а Катюхе никакого наказания не полагается?
— Её-то за что наказывать?
— Ну как сказать…
Вит немного помялся, но потом решительно спросил:
— Ответь, только честно. Если Музы рождаются талантами, то для каких таких великих произведений была рождена Муза Катюха? В тёмном Доме таки Муз и Музов через одного… Или через одну.
 
— Ты к ней несправедлив, — вспыхнула Серафима. — Ты тоже судишь по внешнему виду.
— А по чём я должен судить?
— По произведениям! Например, у неё было очень интересное сотрудничество с одной больной девочкой. «Личная жизнь молекул». Не встречал такую книжку?
— Не помню, — сознался Вит. — Фурора она точно не произвела.
— Ещё у Катюхи была пьеса, очень известная, про любовь лука, сыра и грибов в пицце. У авторши ещё псевдоним был очень странный…
— «Пицца и жар любви»? — удивился Вит. — Нетта Та? Или Та Нетта, как её чаще называли.
— Да, она. Точно.
— Интересная вещица, смотрел, её к нам на гастроли привозил кто-то.
— Ну вот видишь! Катюха — настоящая Муза.
— Ладно. Что это я, в самом деле? — стушевался Вит. — Взялся судить о том, чего не знаю…
— Давай не будем ссорится из-за ерунды, Вит…
— Есть! — в комнату, потрясая конвертом упаковки, ввалилась радостная Аделаида. — Подобрали с Катюхой мне обновку! Говорит, жать не будут.
Вит и Серафима встали и одновременно изобразили на лицах улыбку.
— Рада за тебя, — сказала Серафима.
— Можно посмотреть, — попросил Вит. — Очень странная расцветка у упаковки.
— Конечно, — Аделаида торжественно протянула Виту заветный конвертик. — Хотя это только для девочек, но мужчины тоже должны быть в курсе…
Вит рассмотрел упаковку, хмыкнул и, не в силах сдержать смех, согнулся, присел на стул. Его скорчило в судорогах.
— Что не так? — обиделась Аделаида.
— Боюсь, — Вит едва мог говорить сквозь смех. — Боюсь, Катюха пошутила над вами, Аделаида. Вам нужен такой же размер, наверное, но колготки должны быть обычные, не компрессионные. А эти… жать бу… будут…
И его опять скрутил приступ смеха.
— А она говорит: жать не будут, — растерянно сказала Аделаида. — Надевай, говорит, и приходи в рифмобар веселится…
— Не получится, — Вит всё не мог успокоиться. — Второй номер компрессии. Весело вам не будет, наверное…
— А где, интересно, Ухрюп-яга? — неожиданно спросила Аделаида.
Чувствовалось, что она разгневана.
— Закрываем приём, идём в рифмобар, — решилась Серафима. — Вит, сиди здесь. Аделаида, успокойся. Пойдём, я помогу тебе выбрать нормальные…
На этих словах творец-машина опять загудела, выдавая очередную бумагу. Серафима приняла её, зачитала вслух.
Поступил запрос от светлого Дома вкусной еды. Готовится фестиваль. Шеф-повар мероприятия, Некоторый Сергей Николаевич, хотел бы ангажировать для собственного вдохновения Музу Аделаиду. Я разрешаю ему визит в светлый Дом изящной словесности и переговоры с Музами.
— Ну вот, — обратилась к своему секретарю Серафима, — и ты понадобилась. Знаком тебе этот Некоторый?
Гнев Аделаиды моментально прошёл, она покраснела, обрадовалась.
— Это Серёга! — пояснила она. — Толстяк, шалун, лоботряс! Люблю его! Он у нас уже был.
— Почему-то я этого не помню, — растерянно сказала Серафима.
— Потому что я его скрывала, — честно созналась Аделаида. — Повар он от творца, а вот с выражением собственных мыслей у него туго, автор он никакой. И ещё он ленивый, как медведь! Обещал закончить книгу про особенности приготовления креветок и других морских гадов, но так и не сподобился. Но теперь-то я ему устрою! День и ночь у меня пахать будет.
— Так тебя, по-моему, — заметила Серафима, — приготовление еды на пищевом празднике вдохновлять приглашают, а не для произведения.
— Еда готовится днём, — пояснила Аделаида, — а ночью можно и книги писать…
— И десятки печей, запылав адским пламенем, исторгли из своих недр тысячи пирожков… — совсем-совсем неслышно прошептал Вит.
  
ГЛАВА X. Встречи перед входом в рифмобар
 
Пытаться описывать различные помещения рифмобара в светлом Доме изящной словесности бессмысленно. Их интерьер и назначение менялись, подстраиваясь под интересы людей, которые в них находились. Хочется тебе извиваться в диких танцах — пожалуйста! Начинается выступление рок-банды и ты — среди зрителей. Хочется спокойно посидеть в тишине, поговорить, выпить амброзии — есть и такие оазисы. А если захочется закадрить очаровательного Муза или Музу в контрдансе, то добро пожаловать в старинную бальную залу с живым оркестром.