Завещание Петра
* * *Оренбург. 6 апреля 1999 года. 4.06.
...Когда Виталий выбежал из подъезда, в подвале раздался громкий хлопок —словно пробку вышибло —и послышалось переходящее в свист шипение. Труба все- таки дала трещину, и газ рванулся наружу, расширяя себе дорогу. В слабом рассеянном свете уличных фонарей и немногих освещенных окон капитан увидел силуэты двух человек. Их темные фигуры четко выделялись на фоне нерастаявшего снега. Один находился слева от машины — белой «Волги», — а второй был ближе к дому и смотрел на то самое окно в подвале, за которым находилась лопнувшая труба. У него в руке было оружие — марку Виталий не разобрал, но мог бы уверенно сказать, что это винтовка с подствольным гранатометом. Ларькин вскинул пистолет и выстрелил в того, кто был с винтовкой. Человек опрокинулся, выронив оружие. «Как-то он не так упал», —подумал Виталий, наводя «Макаров» на второго. Но тот успел спрятаться за машину и сам уже целился в капитана из пистолета с глушителем. Ларькин резко качнулся вправо, и воздух слева от него распорола пуля. Капитан выстрелил —просыпалось несколько крошек бокового стекла машины — и сделал кувырок вбок. Теперь ему стало совсем не видно второго, но зато он увидел, как первый противник поднялся, пытаясь нашарить на земле свою винтовку. Ларькин выстрелил ещё два раза, и после второго выстрела тот снова упал, но теперь капитан уже знал, что размазал три пули о его бронежилет.
Капитан снова переместился в сторону подъезда и увидел, что «Волга» тронулась с места, загородив лежавшего противника. Ларькин решил больше не портить им машину. Хотя будь у него сейчас майорская «Гюрза», пробивающая бронежилеты с I по III класс... Ну, ладно, он же не Большаков, чтобы всё предвидеть... Хотят уехать — пусть уедут. Будет гораздо хуже, если они останутся и попытаются хотя бы раз попасть из своего подствольника в подвал. Вот на случай такой попытки Ларькин и намеревался приберечь патроны. Он не догадывался, что для осуществления своих планов неизвестным нужно было не приблизиться к подвалу, а отъехать от него подальше...
* * *Записка Ю.Н. Борисова.
Содержание зашифрованного файла OUSNECH1.DOC
«Появление на свет так называемого «Завещания Петра Великого» относится самое раннее к концу XVIII, а самое вероятное — к концу XIX века, периоду, предшествовавшему Первой мировой войне. Известен его англоязычный вариант, якобы добытый английской разведкой у немцев. Стилистический анализ этого текста вряд ли может дать ответ, насколько он соответствует эпохе Петра I, так как является позднейшим переводом с немецкого одного из языков, на котором, как утверждается, и было написано «Завещание». Данное сочинение является, безусловно, апокрифом — текстом, приписываемым какому-либо историческому лицу. Представляется, однако, сомнительным, чтобы Петр I не только сам писал, но принимал хотя бы какое-то участие в написании этого документа.
Текст, безусловно, отражает исторические реалии того времени: автор обсуждает в первую очередь отношения с Польшей, Швецией, Турцией, откладывая дипломатические игры или предполагаемые войны с такими странами как Германия, Франция, Англия на более отдаленный период. Непрерывные внешние войны выступают в «Завещании» гарантом внутренней стабильности страны. Документ оставляет в сознании читателя образ агрессивной и крайне опасной для своих соседей России, ставящей своей целью внешнюю экспансию, ориентированную в трех основных направлениях: 1) Германия и, впоследствии, Франция, 2) Константинополь, 3) Индия»
* * *Москва. 29 марта 1999 года. 22.22.
Прощаясь с Ларькиным в метро, Борисов сказал:
— Ручка-то, наверное, бо-бо? Полечи дома.
—Да что мне сделается? —Ларькин сжал свою огромную ладонь. На ней видна была небольшая опухоль.
— Всё равно, вы мне нужны в полном здравии, —упорствовал отец-командир, — Ты врач, так что исцелись сам. Магнезию приложи, помогает. Да что я тебя учу? Короче, бюллетенить не дам.
— Это смешно, какие проблемы. Даже если бы что-то серьезное — всё-таки левая рука не правая.
—Да, —только и сказал сочувственно Борисов, но капитан по интонации догадался, что шеф опять ехидничает. Большакову, чтобы хоть как-то отбить мяч, Ларькин ответил бы, как обычно, по-солдатски: «А, так тебе тоже правой больше нравится?» В разговоре с Борисовым мешала субординация, и оставалось только улыбнуться.
Вообще, всем членам этой команды была присуща эдакая стервозность в общении —в разной степени, конечно. Причина, видимо, была в том, что специфика работы вынуждала их всех время от времени отбрехиваться от подковырок коллег из других отделов ФСБ.
Как-то после одного из совещаний Виталия остановил бывший сослуживец из отдела по борьбе с организованной преступностью ехидный майор Прокопенко. Придерживая капитана за руку, он озабоченно спросил:
— Слушай, Ларькин, вы занимаетесь только тем, что начальство прикажет, или на сигналы с мест тоже реагируете?
— По разному... А что такое?
Глаза у Прокопенко были серьезными, взгляд его изучал лицо Ларькина, оценивая его степень заинтересованности.
—Слушай сигнал. У одной моей знакомой есть сосед, скажу сразу, непьющий. Но слышит голоса из космоса. По крайней мере, он так говорит. Как раз по вашему профилю.
— А что за голоса? — Виталий внимательно смотрел на собеседника, его лицо оставалось спокойным и задумчивым. — Предсказания, инструкции или просто так общаются?
—Скорее указания или предостережения. Майор Прокопенко немного помолчал, словно вспоминая, а потом с увлечением продолжал: — Да тебе надо с ним лично поговорить. Он даже иногда меняется с ними сознанием, точнее, они в него вселяются...
Ларькин слушал его, становясь все более задумчивым, но на самом интересном месте рассказа вдруг проговорил вслух:
— Синдром Кандинского — Клерамбо.
— Что? — Майор слегка опешил, а Ларькин повторил уже решительно:
— Галлюцинаторно-параноидный синдром Кандинского — Клерамбо. Нет, Григорий Тарасович, это не к нам. Районный психиатр вполне справится.
— Ну-у, — с деланной обидой протянул Прокопенко. — Я помочь хотел, по-товарищески...
—Спасибо, Григорий Тарасович, —задушевно отвечал капитан. — Без товарищеской взаимопомощи никак нельзя. А знакомую свою предупредите, чтоб была осторожнее. Такие контактёры бывают агрессивными.
— Вот змей, —рассмеявшись; сказал Прокопенко, — и пижон.
Если говорить о животных, то Борисов скорее сравнил бы Ларькина с другим зверем. В любой отдельно взятый момент своей жизни, чем бы он ни занимался, и в любом состоянии капитан был похож на медведя. Сейчас, стоя на платформе станции метро и немного смущенно улыбаясь, Ларькин был похож на смущенно улыбающегося сказочного медведя. К тому же он частенько разыгрывал из себя этакого увальня и солдафона, успешно маскируя за шварценеггеровской мускулатурой огромную эрудицию и проницательный ум.
Майор тоже усмехнулся, но как-то невесело. Семейная жизнь ни у кого из грасовцев пока (или, в случае с майором, уже) не сложилась. «Вот уж где, б..., аномалия», — в сердцах выругался Борисов. Но если молодые чекисты гусарили, не испытывая никакого дискомфорта от своего холостяцкого положения, то для пожилого майора семья была больным местом. Первый и единственный брак продлился пять лет и окончился настолько неудачно и болезненно для майора, что он не любил об этом вспоминать. Рана зарубцевалась, оставив шрам на душе. Выражалось это в том, например, что Борисов и раньше был труден в общении, а после развода стал порой просто невыносим.
Борисов кивнул капитану и зашел в вагон метро. Его поезд пришел раньше, и он уехал по Кольцевой, а Ларькину нужно было на другую линию — он недавно получил квартиру в Выхино.
К спорту грасовцы относились по-разному. Трижды в неделю Борисов проводил занятия по рукопашному бою с группой молодых офицеров ФСБ и, по мере возможности, привлекал к тренировкам своих подчиненных. Ларькин охотно соглашался поразмяться и, как наиболее подготовленный боец, стал основным партнером Борисова по спаррингам.