Под чужим небом

За все время, пока были в лесу, Тарову так и не удалось поговорить с Асадой. Между тем поездка была удобным случаем для того, чтобы завязать знакомство с ним, и Ермак Дионисович не хотел упускать этой возможности.
Но японцы долго находились под впечатлением путешествия. И в городе они еще продолжали любоваться природой: белоцветными акациями, могучими вязами, каштанами, на которых природа щедрой рукой расставила роскошные свечи.
Остановились возле отеля «Модерн». Таров предложил зайти в ресторан. Токунага согласился, а Асада возразил. Он пригласил их к себе домой на чашку чая.
— О, домашний час — это превосходно! — воскликнул капитан. — Но нам не хотелось бы причинять беспокойство тебе, Асада-кун, и твоей несравненной супруге Фусако. Верно я говорю, Таров-кун?
— Да, конечно, — подтвердил Таров, хотя ему очень хотелось побывать v Асады. Этот визит, несомненно, закрепил бы их знакомство.
— Никакого беспокойства. Мы будем рады дорогим гостям. Вы сделаете нам большое одолжение...
Взаимный обмен любезностями кончился тем, что приглашение было принято. Асада жил в Новом городе, занимал половину двухэтажного особняка.
Дверь открыла молодая китаянка. Она сложила перед собою руки и замерла в поклоне, пропуская хозяина и гостей. Сняв обувь, прошли в гостиную. Как во всех японских квартирах, пол был устлан татами— плотными циновками. На передней стене токонама — ниша с двумя полочками. На верхней полочке — эстамп, на котором изображена Фудзияма со снежной вершиной, на нижней — ваза с цветами. Мебель самая необходимая. Ничего лишнего.
Через минуту тихо вошла Фусако, в ярком шелковом кимоно, перехваченном в талии широким поясом.
— Оку-сан [12], познакомься с моими друзьями.
В знак большого уважения Фусако опустилась на колени и коснулась ладонями пола. Поднявшись, стала знакомиться с гостями.
Таров преподнес ей ветку сакуры, купленную по дороге. Фусако, мило улыбаясь, поблагодарила за цветы и также неслышно удалилась. Мужчины уселись на татами и закурили. Токунага решил, наконец, основательнее представить Тарова своему приятелю.
— Мой коллега и друг господин Таров больше двадцати лет служит великой Японии. Он имел честь работать под руководством генерала Тосихидэ. Я думаю, и наш шеф Янагита весьма благосклонен к нему. — Капитан взглянул на Тарова и улыбнулся.
— Преувеличиваешь, капитан. Обычное отношение, — пояснил Таров безразличным тоном, не опровергая, однако, слов Токунаги.
— Японский характер знает лучше, чем мы сами.
— Токунага-кун, ты меня ставишь в неловкое положение.
— Прости, пожалуйста. Я не хотел обидеть тебя.
— Вы так хорошо говорите по-японски, Таров-сан, — сказал Асада. Он повернулся к Тарову и скользнул пытливым взглядом по его лицу. — У вас даже акцент, как у коренного столичного жителя. Где вы изучали наш язык?
— Сначала в Петроградском университете, а потом у жизни... Вы, кажется, тоже университет закончили, Асада-сан? — спросил Таров, воспользовавшись подходящим моментом.
— Да, токийский университет, медицинский факультет.
— По какому профилю?
— Я эпидемиолог.
— А сейчас вы служите по специальности?
— В основном, да. Я служу в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Один наш отдел размещается здесь, в Харбине. Может быть, попадалась вывеска?
— Не помню, — Таров готов был поверить Асаде.
Тогда он еще не знал, что такая вывеска служила маскировкой подлинного назначения воинского подразделения, где служил Асада.
Неслышно вошла Фусако и пригласила к чаю. Перешли в маленькую комнату, специально отведенную для чаепития.
Таров знал из книг: у японцев за многие века сложился определенный чайный обряд, называемый тядо. Японцы пьют преимущественно зеленый чай. У них существует строгий порядок приготовления чая и подачи его гостям.
Если бусидо — кодекс поведения самурая — есть искусство подготовки к смерти, вычитал он в какой-то книге, то тядо — чайный обряд можно назвать искусством наслаждения жизнью. В доме Асады Таров своими глазами увидел японский чайный обряд.
 
То, что врач-эпидемиолог Асада служит в Управлении по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии, казалось Тарову вполне логичным. Но когда он начинал сопоставлять этот факт с известными ему сведениями о Пинфаньском гарнизоне, логическая цепь обрывалась. «Земляной вал, бетонированные стены, колючая проволока, строжайший режим секретности... Куда деваются люди, доставляемые в Пинфань? Они же не возвращаются оттуда. Выходит, погибают. Значит, там ведутся опыты над людьми, эксперименты в военных целях. Хотя Асада рассказывал спокойно о своей службе, в его глазах в ту секунду промелькнула настороженность, а землистого цвета лицо потемнело: смутился»...
Чем больше размышлял Таров, чем глубже анализировал, тем больше убеждался: за пинфаньской бетонированной оградой скрыта важная тайна.
Укрепившись в таком мнении, Таров обдумал план действий, согласовал его с доктором Казариновым и стал добиваться сближения с Асадой.
Кисиро Асаду нельзя было назвать нелюдимым. Он был прост в обращении, гостеприимен, открыт, пока разговор не касался его службы. Первым препятствием на пути к сближению было то, что Асада постоянно жил в военном городке, приезжал домой два-три раза в месяц, а встречались они еще реже.
Было еще одно препятствие. Между Таровым и Асадой всегда стоял Токунага. Встречи с Асадой устраивались через капитана и проходили с его непременным участием. Это, конечно, сильно сковывало действия Тарова.
И тем не менее у Ермака Дионисовича постепенно складывалось определенное мнение об Асаде и прежде всего о его характере и мировоззрении.
Однажды они сидели в ресторане. Слаженно играл оркестр, заученно танцевали гейши. Токунага, низко склонившись над столом, передавал приятелям последние новости с советско-германского фронта. Видимо, он слушал московское радио.
— Германским командованием была разработана операция «Цитадель». Оно рассчитывало взять реванш за разгром под Сталинградом, — рассказывал Токунага. — В районе Курска было сосредоточено около миллиона немецких войск. Ими командовали генерал-фельдмаршалы Манштейн и Клюге. Бои продолжались пятьдесят дней. И что вы думаете? Русские наголову разбили немцев...
— Теперь, точно, Гитлер проиграл войну.
— Тяжелые вести.
— Да. Наливай, капитан.
Выпили, закусили, послушали музыку.
— Миллион! Нашей Квантунской армии хватило бы как раз на одну такую операцию, — сказал Асада. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук. — Я вот о чем думаю: одержав окончательную победу на Западе, русские несомненно перебросят войска сюда. Придут на помощь своим союзникам... Трудно нам будет.
— Нелегко, — согласился Токунага.
— Но поражение Японии будет означать конец для каждого из нас, — ввернул Таров и задержал взгляд на Асаде.
— Мы — мелочь. Пусть наши генералы печалятся об этом, — продолжал гнуть свою линию капитан. — Прикинемся простачками, скажем — мы чистенькие, невиноватые.
— Кому скажешь? Кто поверит? Никто слушать не станет. В такой ситуации все виноваты, каждый будет отвечать за себя, — со злостью бросил Асада.
— При чем обстановка? Лотос растет в болоте, а остается чистым.
— То лотос... Не хитри, Токунага-кун.
— А что делать? Даже прыгая, креветка остается в воде... И нам из своего болота не выскочить.
— Своей судьбы предсказатель не знает, — заметил Таров. — Чего зря ломать голову? — Он понял: Асада боится ответственности за свои дела.
Как-то Асада по делам службы был в военной миссии и зашел в комнату, где работал Токунага и Таров.
Вначале говорили о женщинах, о женской любви и неверности. Такие разговоры обычно заводил Токунага. Но во время войны о чем бы ни толковали, обязательно возвращались к войне. И в этот раз вскоре началась беседа о войне, опять — об ответственности каждого человека за участие в ней.