Отступники (СИ)

— Как скажете!
Мы двинулись вперед по мосту, я справа, сухолюд — слева.
— Какого змея, Сливочный? — спросил Рем с вызовом.
— А?
— Это нечестно!
— А?
— Я хочу сказать, если бы у меня была сила вроде этой, разве я стал бы уводить с помощью нее твоих расчесок?
— Мне не хочется обижать тебя ответом.
— Я серьезно, Сливочный, это же первенец! Ну, ты только представь, поиграть с ней, это все равно, что побывать на том конце радуги! Я внукам буду рассказывать, как я с ней…
— Чего ты от меня хочешь? Я спасал постоялый двор, а не посвящал ей сто галлонов соленой воды.
— Но она бросилась на тебя как лихорадка.
— Ты преувеличиваешь. Ей понравилось представление только и всего. Никто не пытается отнять у тебя истории для внуков.
Подобравшись к Олечучу, я убедился, что он рыдает в сведенные ладони. Он вздрагивал и издавал скорбное карканье. Шлем валялся рядом. Я понятия не имел, что это должно значить. Я взглянул на Рема: тот пожал плечами и осторожно, как мангуст к кобре, потянулся к Олечучу рукой.
— Э-э-э, ну что ты, друг, — похлопал он его по наплечнику. — Матрас… Как ты?
— Дайте ему шанс! — заорал он вскакивая. — Простой дайте ему шанс! Он сможет! Он сильный, я знаю это! Он уплывет в места, где вас нет! Где нет никого из вас, нерукотворные чудовища!
Я выглянул за перила. Манекен, качаясь на волнах, бился головой о сваю.
— Олечуч… — начал я медленно.
— Я знаю, — отмахнулся тот в отчаянии. — Я знаю, — упал грудью на перила. — Когда я выдергивал из него ножи, он уже не дышал. Не дышал, не мог говорить, ничего не слышал и не понимал.
Он шатнулся и схватил меня за плечо.
— Он не смог. А мне так хотелось, чтобы у меня был друг.
— Мне очень жаль, Олечуч, — проговорил я.
— Нет, — сказал тот, принимая протянутый сухолюдом шлем. — Жаль тем, кто измывался над ним. Они заплатили. Справедливость.
Он надел шлем.
— И они не последние.
— На сегодня последние! — сурово возразил я. — Дальше пойдешь с нами, понял?
— Но как же справедливость?! — вскричал Олечуч взволновано.
— Нет!
— Еще немного справедливости!
— Хватит! Ты обязан мне освобождением и должен повиноваться!
— Сочащийся ошметок плоти, я обязан тебе, но над Кашей ты не имеешь власти! — прорычал Олечуч. — Ее тебе не остановить!
Я посмотрел на Кашу. Ее золотистая головка выглядывала из горловины нагрудника.
— Ладно, она может продолжать, — согласился я.
— Ха! — гаркнул Олечуч.
Я огляделся в поисках Рема. Несколько раз позвал его, и он появился из дверей постоялого двора. Из рук его тянулись вниз наполненные бурдюки. Еще пять болталось на поясе.
— Там уцелела бочка, — сказал он, бросая мне хлюпающий мешочек. — Не знаю, что это за пойло, но пахнет оно как роза.
— О! — одобрительно выдохнул я, хватаясь деснами за пробку.
— Как роза, которую один раз уже съел хтанг, — закончил Рем.
— А на вкус как аквариумный налет! — добавил я сдавленно.
— Зато некрепкое, — вздохнул Рем. — Как раз то, что нам нужно. Эх, никогда не думал, что скажу это. Что за времена настигли нас?
— Ты заплатил хозяину? — спросил я отдуваясь.
— Нет.
— Что ж.
— Я потребовал от него информацию, — Рем поморщился и выбросил высосанный бурдюк, взял с пояса второй. — Он что-то кричал насчет сокровищ, спрятанных в надежном месте. Оказалось — брешет. Но я выяснил кое-что по поводу сайцев. Они здесь уже несколько циклов. Привозят варварам свое оружие и доспехи.
— Это все?
— От него никакого толку, — говорил Рем между глотками. — Пытается найти свои усы. У меня, говорит, были усы, куда они делись? Везде их ищет. У-ф-ф-ф, ну и моча.
Мимо нас прошли две варварки с кожаными сумками и несколько мужчин с носилками.
— Он внутри, да, — произнес Рем, провожая цепким взглядом женщин. — Не забудьте найти его усы!
— Пойдем, — сказал я, глядя на Олечуча. — Теряем время.
Кира послушно ждала нас там, где ее оставили. Однако, пока мы участвовали в личной жизни чучела, она успела сделать что-то такое, отчего все ее тело начало испускать мягкое приятно пахнущее тепло. От него, по-видимому, должна была вскипать кровь любых существ с яйцами. Даже мое высушенное ломкое либидо, шевельнулось в своей яме, не говоря уж о раздувшихся ноздрях Рема.
 
А еще она притащила откуда-то огромную мертвую чайку.
— Что это? — спросил я, в ужасе глядя на птицу.
— Это чайка, — смущенно ответила Кира, удерживая ее на руках как ребенка. — Свежая. Понюхайте, как пахнет. Я ее берегла, еще птенчиком нашла и растила. Она для вас, господин Вохрас.
— Спасибо, — вымолвил я неуверенно. Уважительные жесты первенцев мне были в новинку. Что требовалось от меня в ответ, я не знал. — Это очень ценный дар, леди Кира, — осторожно заговорил я. — Но скажите, что я должен с ним делать?
— Я не знаю, — растеряно покачала головой Кира. — Ох, простите, я должна объясниться. У нашего народа сам факт передачи чего-то очень ценного и созданного личными усилиями, имеет большое значение. Особенно если уничтожить что-то очень дорогое тебе. И чем больше сил было вложено, чем тяжелее жертва, тем ценнее дар. Вам, наверное, это может показаться странным, но, поверьте, это лучший способ продемонстрировать свою искренность. Я очень любила эту чайку. Ее звали Крикуша. Я плакала, когда душила ее.
Мне показалось, что мутный глаз Крикуши глянул на меня с загробной ненавистью.
Меня выручил Олечуч.
— Отдай ее мне, — сказал он алчно, схватив меня за руку. — Отдай ее мне. Отдай.
— Это допускается? — спросил я у Киры.
— Да, — она, помедлив, передала чайку манекену. Тот, злорадно бормоча, запихал ее под нагрудник к Каше. — Мне лишь нужно знать… Вы впечатлены моей жертвой ради вас, господин Вохрас? Это пока все, что я смогла придумать. Но я не остановлюсь на этом, клянусь тебе… Вам!
Перед стекленеющим взором Престона Имара от’Крипп пронеслись картины жутких самоистязаний, посвященных его рассеянному вниманию.
— Клянусь Первым, леди Кира я поражен вашим поступком до кончиков ногтей! — вскричал я торопливо. — Этой немыслимой жертвы мне хватит на несколько жизней! Прошу вас, не надо больше никого душить! И плакать.
— Господин Вохрас, вы… — срывающимся шепотом сообщила Кира и склонила голову на мою грудь.
Рем показал мне оттопыренный средний палец, что на универсальном языке жестов Гильдии Воров, означало крайнюю степень неодобрения. Невдомек ему было, что я готов был сейчас показать себе тот же самый палец, умноженный на сотню.
Океан — это нередко сцена для таинственных событий. Событий великих и грандиозных. Найдется место и для разных мелких шалостей. Бездна хранит еще много нерассказанных шуток, в отличие от истоптанной, порядком выдохшейся Суши, которая запуталась в бороде человеческой цивилизации.
Океан приходится тверди мрачным коллегой по цеху, который всегда держит ключ от своего стола и шкафчика при себе. Его самые интересные проекты, планы и черновики надежно упрятаны под изменчивыми волнами. В отличие от Суши, Океан понимает, что человеку нельзя дать осмелеть.
Твердь уверена, что Океану просто повезло со средой, в которой невозможно добыть огонь, а на мозги постоянно давит несколько центнеров воды.
Как бы то ни было, вернемся к шуточкам Океана. У него есть несколько избранных формул, которые безотказно работают на одном чистом человеческом страхе. Страх горит гораздо быстрее бензина и выделяет тепло во много раз активнее угля.
Помимо стандартных щупалец, заползающих ночью в незапертые пушечные раструбы на бортах; штормах, превращающих корабль в зубочистки; и русалок, пользующихся стесненными обстоятельствами чисто мужского экипажа, у Океана есть корабли-призраки.
Эти зловещие безлюдные посудины крадутся по извилистым тропкам течений, мрачно шелестят лохмотьями паруса в потоках случайных ветров. Созданные человеком и для человека, без команды они превращаются в уродливые острова гниющего дерева, в которых обязательно таиться что-нибудь плохое. Корабль, не сумевший помочь своей команде, словно становиться сообщником произошедшего зла. Проклятым корытом он прыгает на волнах, вызывая ужас у встретивших его бедолаг.