Фальшивая империя (ЛП)

— Ты не будешь спать здесь.
— Почему это? Беспокоишься, что не сможешь себя контролировать, Роза?
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что чувствую вкус крови.
— Я контролировала себя в течение месяца, пока мы были женаты. Так что нет, не переживаю.
Я ожидаю, что он расскажет, как громко я стонала рядом с бассейном моих родителей. Единственная причина, по которой мы не занимались сексом в ту ночь, заключалась в том, что у него не было презерватива и он думает, что я сплю с хирургом. Тереться о него не было вершиной самоконтроля. Но вместо напоминания все, что он говорит, это:
— Отлично. Тогда я не понимаю, в чем проблема.
— Ты будешь спать на диване, — черт. Я не веду переговоров. Никогда.
Торжествующая ухмылка Крю сводит с ума. Он расстегивает рубашку. Смотрит на причудливый диван в викторианском стиле, который кажется таким же мягким, как деревянная доска.
— Кровать выглядит более удобной.
— Я уверена, что это так. Если тебе нужна кровать... — еще одно предложение снять собственную чертову комнату замирает у меня на языке, когда он сбрасывает свои шорты цвета хаки и шагает к кровати в одних черных боксерах. У меня пересыхает во рту, когда он забирается на край кровати, на которой я обычно сплю.
Золотистая кожа, переливающаяся на четко очерченных мышцах, атакует мое зрение и захватывает мысли. Я пялюсь на него, а он выглядит равнодушным, забирается в кровать и переворачивается на живот. Он подкладывает под голову подушку, закрывает глаза, и все.
Никаких прикосновений. Никаких поддразниваний. Никаких насмешек. Никаких разговоров.
Мы выглядим как семейная пара, прожившая пятьдесят лет вместе. Мы не влюбленные, которые дорожат каждым мгновением, которое разделяют. Мы смирились со времем, проведенном вместе, которое стало рутиной.
Я совершенно не в себе, но, если я буду протестовать еще больше, это, по сути, будет признанием того, что я не могу выносить его близость. Что находиться рядом с ним, пока он спит, возбуждает меня. Так и есть, но я бы предпочла спать на полу, чем дать ему эту информацию. Чем доставить Крю удовольствие от того, что он вытолкнул меня из постели.
Я топаю к своим сумкам, чтобы забрать набор туалетных принадлежностей и пижаму. Я обязательно захлопываю за собой дверь ванной, прекрасно понимая, что веду себя как капризный ребенок. Больше, чем на Крю, я злюсь на себя. Если бы я действительно захотела, я могла бы заставить его уйти. Я решаю позволить ему остаться, потому что часть меня хочет этого. Я чувствую, как в моих стенах появляются трещины. И я это знаю.
Что хуже? Он тоже это знает.
Но я не признаюсь в этом ни ему, ни себе.
Я умываю лицо и намазываю его увлажняющим кремом. После того, как я выполняю остаток своей вечерней рутины, снимаю платье, которое носила весь день, и надеваю пижаму.
Затем возвращаюсь в гостиную, бросая свое белое платье на тот же диван, где Крю оставил свой пиджак. Продолжаю идти в спальню. Лампа все еще горит, но Крю, похоже, крепко спит, его спина спокойно поднимается и опускается с каждым вздохом. Я зависаю в дверях, пользуясь редкой возможностью изучить его, так же, как в прошлый раз, когда мы делили постель. То, что, как я думала, будет редким явлением.
Я направляюсь к левой стороне кровати и проскальзываю под шелковые простыни. Это двуспальная кровать, но она кажется крошечной. Крю и я даже близко не соприкасаемся, но я чувствую жар, исходящий с его стороны кровати. Слышу его ритмичное дыхание. Вместо того чтобы считать овец, я думаю о сексе с ним.
Мне требуется много времени, чтобы заснуть.
12. Крю
Скарлетт не любит, когда ее удивляют. Я знал это еще до того, как привел этот план в действие, и у меня до сих пор звенит в ушах от ее вопросов, когда мы приземляемся в Италии. Ее тон становится все более и более раздраженным с каждым неопределенным ответом.
— Куда мы едем?
— Увидишь.
— Как долго мы здесь пробудем?
— Не знаю.
Мой личный фаворит, на который я не утруждаю себя ответом: «Будет ли там Wi-Fi?»
 
Я знаю, что она переживает из-за того, что произошло в Париже в тот первый день. Говорила, что не хотела, чтобы я приезжал, дулась, пока Жак приставал ко мне. Она слишком упряма и горда, чтобы извиниться, но она согласилась продлить нашу поездку на несколько дней. Я солгал и сказал ей, что мне нужно встретиться от имени «Кэнсингтон Консалдит», и для меня было более разумно пересечь франко-итальянскую границу, чем садиться на самолет из Нью-Йорка во Флоренцию. После четырех дней избегания и молчания, думаю, она была просто шокирована тем, что я спросил.
Может быть, это лицемерно с моей стороны: ожидать от нее честности, пока я договариваюсь о встречах. Но разница в том, что я лгу, чтобы удержать ее рядом. Скарлетт же лжет, чтобы оттолкнуть меня. И, считайте меня сумасшедшим, но я продолжаю пытаться снова и снова.
Я такой же упрямый, как и она. То, что моя жена игнорирует меня — не предмет для гордости. Скарлетт очаровывает меня. Ее красота пленительна, она завораживает. Я хочу большего, чем поверхностные отношения с ней. Больше, чем физические, хотя мое тело не совсем согласилось бы с этим.
Я хочу знать, почему она мультимиллиардерша, работающая так, словно изо всех сил пытается заплатить за квартиру. Я хочу знать, были ли ее отношения с родителями когда-либо иными, повлияло ли их несчастье на нее, а теперь и на нас. Я хочу знать, почему она согласилась выйти за меня замуж, когда кажется, что она намеренно игнорирует желания своего отца и враждебно относится к обязательствам.
После того, как она спрашивает о Wi-Fi, я перестаю отвечать на ее вопросы, что только еще больше раздражает ее. Она все еще ворчит, когда следует за мной от самолета к машине.
Послеполуденный воздух теплее и суше, чем был, когда мы покидали Францию. Золотистые блики падают с голубого неба, заливая тонким сиянием взлетно-посадочную полосу и далекие здания аэропорта.
Я обмениваюсь любезностями с водителем, прежде чем сесть в машину с кондиционером. Он заканчивает загружать наш багаж, а затем мы выезжаем из аэропорта и сворачиваем на оживленную дорогу.
— Ты говоришь по-итальянски? — Скарлетт кажется удивленной.
— Немного. — Я спрашиваю ее, где находится ближайшая железнодорожная станция.
Она, кажется, впечатлена, говоря мне, что совсем не говорит по-итальянски.
Я ловлю улыбку нашего водителя в зеркало заднего вида, когда поток машин редеет, и мы едем по дороге, соединяющей портовый город Салерно и скалистый Сорренто, прежде чем въехать в Амальфи. Автомобиль проезжает мимо живописных виноградников, расположенных террасами, и лимонных рощ на склонах холмов.
Эта вилла — одна из немногих международных объектов недвижимости, принадлежащих моей семье, в которых я когда-либо останавливался. Когда мы подъезжаем к дому, я вспоминаю, почему. Раньше это была старая веревочная фабрика, производившая рыболовные сети. Рабочие, несомненно, наслаждались тем же видом аквамариновых волн, усеянных лодками, с береговой линией, обрамленной разноцветными домами, расположенными в шахматном порядке на скалах, выглядящими такими же ненадежными, как блоки Дженга. Годы ремонта и богатые владельцы сделали дом неузнаваемым. Облицовка из майолики была специально разработана для этого объекта.
Скарлетт идет к террасе. Она ничего не говорит, и это впервые. Я уже приводил сюда других женщин, и все они потратили минимум двадцать минут, охая и ахая над каждой деталью. Никто из них не вырос в такой роскоши, к которой привыкла Скарлетт. Все они знали, что их пребывание здесь будет временным.
Технически, у Скарлетт есть права на эту виллу. Наш нерушимый брачный контракт распределяет наши значительные активы в случае развода. Пока мы женаты, все они принадлежат нам обоим, за исключением журнала. Обладание чем-то часто приводит к тому, что оно теряет свой блеск. Это человеческая природа — желать того, чего мы не можем иметь.