Девушка в белом кимоно

Однажды пригожим летним днем мы с папой были в саду, как вдруг так же внезапно налетели грозовые тучи. Тогда папа перенес шезлонги в гараж и, пока мы пережидали дождь, рассказывал мне истории о моих рисунках мелом, превратившихся под дождем в разноцветные ручейки.
Когда молния осветила небо, я разложила один из папиных шезлонгов и села. Он пропускал сейчас прекрасное зрелище, а мне ужасно его не хватало.
Спустя некоторое время я встала, нажала на кнопку, закрывавшую гаражные ворота, и вернулась в дом, бросив ключи на комод. Те же самые действия я делала по меньшей мере дюжину раз за последнюю пару недель, но сейчас я застыла на месте, глядя на ключи. Их было четыре. Типичный ключ от входной двери, оригинальный набор ключей для кадиллака и ключ от навесного замка.
Которым обычно пользуются на складе индивидуального хранения.
Отец согласился переехать в поселок пенсионеров, в домик меньшего размера, примерно год назад, после смерти мамы. Мы избавились от большей части мебели, садового инвентаря и прочих вещей, которые ему стали не нужны, но кое-что, хранившееся до этого на чердаке, мы перевезли на склад.
Это было год назад, и я уже успела об этом забыть.
Спустя минуту я уже выбегала из дверей с сумкой в руках.
  
ГЛАВА 18
 
Япония, 1957
Солнце гордо стоит над облаками, похожими на горные кряжи или на белый пушистый океан с небольшими каскадными волнами. Идеальный день в маленькой деревеньке. Но я ощущаю приближение бури. Я сжимаю ладони, разворачиваю их одна в другой и, прищурившись, смотрю на небо. Неделя была долгой, и мне предстоит еще одна без Хаджиме.
Сегодня, куда бы я ни повернулась, везде вижу бабушкины дурные предзнаменования. Конечно, это все стариковские предрассудки и глупости, но вчера в доме от меня ускользнул паук, и я не смогла избавиться от неудачи, которую он принес с собой. А этим утром у меня лопнул ремешок на сандалии дзори 25, а это было верным признаком грядущей беды.
Я стараюсь не обращать внимания на эти знаки, наблюдая за детьми, которые собираются возле моей рассыпающейся веранды. Каждый день их приходит все больше, и мы устраиваем импровизированные уроки английского языка. И среди них всегда дети Маико: Татсу и Йошико.
Английский преподают в школах, но никто из деревенских детей туда не ходит, как и говорила Кико. Мне очень жаль этих детей, и я решительно настроена на то, чтобы попытаться это изменить. Хаджиме учит меня разговорному языку вместо грамматики в классе, и благодаря этому дети получат от меня знания и о том и о другом.
Когда мы только познакомились с Хаджиме, то оба говорили по-английски, но не понимали друг друга. Была суббота, день Земли, и мы с Кико отправились в Йокосуку. Я заметила его потому, что он сидел на корточках и рассматривал камни на мостовой. Какой глупенький американец! Заинтригованные, мы с Кико подобрались поближе. Когда он взглянул на нас, я посмотрела в его глаза, которые оказались такого же цвета, в честь которого назвали улицу.
— Аригатого, — сказал он.
— Спасибо? — толкнула меня Кико и рассмеялась.
— Пожалуйста? — ответила я по-японски.
— О... — на его загорелом лице медленно расцвела улыбка. — А по-английски? — он потер подбородок с ямочкой. — Ватаси ва ханасенаи 26 по-английски?
Он не говорит по-английски? Что? Мы с Кико снова обменялись недоумевающими взглядами.
— Да ты и по-японски тоже не можешь говорить, — сказала я ему по-японски.
На этот раз засмеялся он, но было видно, что он нс понимал, почему он смеется.
— Нет, ну надо же, ты прямо как живая куколка!
— Нет, — ответила я по-английски, показав свои волосы. — Я девушка. Наоко.
Татсу, сын Маико, тронул меня за ногу и отвлек от воспоминаний. Мы работали над этим уже почти час.
 
— Риали, ри-а-ли, — говорю я, артикулируя и показывая, как произносить это слово. В японском нет звука «л». Его просто не существует, и это вызывает массу сложностей с иностранными языками. — Риа-ла-ла-ли.
— Ри-ли, — произносит он и сияет от гордости.
— Да, — глажу я его по голове, — молодец.
Он напоминает мне Кендзи, хоть и гораздо младше него. У него такие же ясные глаза и длинные ресницы. У него вихрастая голова, и он никогда не сидит на месте. Сравнение с братом заставляет меня тосковать о доме. И я знаю, что брат по мне тоже скучает.
Я спросила Хаджиме, как ему удалось провести сюда окаасан без того, чтобы об этом прознала бабушка и ее лисы. И он широко улыбнулся в ответ.
— Я нашел собственную лису, — ответил он. — Такую, которой нравятся бейсбольные карточки и которая скучает по старшей сестре.
Теперь я скучаю по мужу и по брату.
Может быть, мне удастся тайно наведаться домой? Посмотреть, как Кендзи возвращается домой после школы? Я уже так делала. Если я выйду сейчас... Я встаю.
— Аригато гозаимасу, сенсей 27, — дети, один за другим, кланяются.
Я возвращаю их жест, тронутая тем, как они благодарны мне за проведенное с ними время. Но я благодарна им не меньше. Время — вещь своевольная и любит с нами играть. Когда мы счастливы, то оно обретает крылья и проносится незаметно. Когда мы чего-то ждем, оно тянется так, словно тащит по грязи свои тяжелые ноги. А дети помогают мне проделать мой путь.
— Ты хороший учитель, Наоко! — кричит Маико, снимая высохшее белье с веревок.
Татсу несется к ней, крича: «Ри-ли, ри-ли, ри-ли!»
Я склоняю голову в небольшом поклоне. Неужели я учитель? Эта мысль упала семенем, о котором я подумаю позже. А сейчас я отчаянно хочу увидеть родной дом, пусть даже издалека.
* * *
Я еду на поезде, глядя в окно на зеленые полоски полей. В пальцах я кручу веточку лаванды, сорванную по дороге к станции. Она хранит свой аромат в листьях, поэтому я растираю их в пальцах, чтобы поднести к лицу и насладиться ее запахом покоя.
Какой дивный день. Я вздыхаю, опускаю руку и думаю о ремешке на сандалии. Мне пришлось зашивать ремешок перед выходом. Это было еще одним дурным знаком: человек не должен чинить свою одежду перед выходом. Нет, все эти приметы — сплошная глупость.
Встав, я жду, пока можно будет сойти с поезда, чуть не спотыкаясь от желания скорее бежать к своей семье, к своему дому.
Знакомые деревья вдоль дороги приветствуют меня взмахами высоких веток. Лучи солнца играют между ними, такие же теплые, такие же счастливые. Тут до меня доносится вороний грай, и когда я поднимаю голову, птица смотрит на меня тоже. Еще один знак близкого несчастья.
Они меня буквально преследуют.
Я иду вперед, глядя на свои сандалии и изо всех сил пытаясь сосредоточиться на приятных мыслях. Я вспоминаю о нашем венчании и ночи любви после нее, о ребенке, которого я теперь ожидаю с надеждой, о корабле Хаджиме и о том, что до нашей встречи осталось всего семь дней.
До меня доносится шорох гравия под колесами машины. Машина? Несмотря на развитие экономики Японии, автомобили — редкость даже среди самых состоятельных японцев. Даже отец не торопится с такой покупкой. Я отхожу в сторону, давая ей проехать, и останавливаюсь.
Машина оказывается похоронным автомобилем.
Не роскошный катафалк с позолоченным красным гробом, а скромный микроавтобус, используемый для перевозки тела в похоронное бюро. Я прячу большие пальцы на обеих руках, чтобы отвести зло. В Японии большой палец соотносится с родителями, и, пряча их, я их защищала. Да, пусть это тоже предрассудок, но на этот раз я не стараюсь его оспорить. Нарастающее весь день ощущение угрозы теперь не давало мне дышать.
Я наблюдаю за тем, как машина скрывается в направлении, откуда я только что пришла. Со страхом я снова поворачиваюсь к дому. Где была эта машина? За маленьким холмом стоят всего три дома.