Девушка в белом кимоно

В испуге я вскакиваю, готовясь убежать. Вот только куда? Выход здесь только один, а в дверь может войти кто угодно: разъяренный хозяин этого дома, сумасшедшие соседи или, что самое страшное, мой отец.
Дверь отъезжает в сторону. Песочного цвета брюки, зеленая брезентовая сумка, приглаженные волосы.
— Хаджиме! — подскакивает мое сердце, и ноги бегут за ним вслед.
Я чуть не сбиваю его с ног, торопясь обнять.
— Вот это да, — смеется он, делает шаг назад, чтобы удержать равновесие, и отпускает сумку, которая падает на пол с тихим стуком. Он целует меня в макушку и возвращает мои крепкие объятия. — Привет.
Мне кажется, что у меня сейчас что-то сломается от таких крепких объятий.
— Привет, — больше мне сказать нечего. Меня переполняют счастье, облегчение и слезы. Ночь оказалась для меня длительным путешествием с тяжелым багажом, но теперь Хаджиме рядом со мной, и он поможет мне перенести его тяжесть.
Его улыбка изгибается, он приподнимает меня на цыпочки и целует. Он еще не брился, и я ощущаю его колючую щетину кончиками пальцев. Расслабившись в его руках, я впервые ощущаю себя плотно стоящей на ногах с момента моего прихода сюда.
— Здесь все в ужасном состоянии, да? — он делает шаг назад и оглядывается. — Я собирался его отремонтировать до того, как ты... — и тут его взгляд падает на мою сумку, и он выглядит озадаченным. — Сверчок, что случилось?
— Я попросила окаасан помочь мне переубедить отца, и она попыталась, но он...
— Выгнал тебя из дома? — он смотрел на меня во все глаза.
— Ой, нет, нет, но... — теребя пальцы, я рассказываю ему, как просила помощи у окаасан. — Она ко мне прислушалась, но вот он не прислушался к ней, — и я объяснила, как отец объявил о своем решении выдать меня за Сатоши без моего согласия. — Но знаешь, что сделала окаасан? — я светилась от гордости. — Не спросив у него, она дала мне выбор. И вот я здесь.
— Но твой отец об этом не знает?
Я качаю головой.
Он стал покачиваться с носков на пятки.
— Нам надо с ним поговорить, — он берет мою сумку и широкими шагами направляется к двери. — Если он обнаружит, что ты ушла из дома, будет еще хуже. Он тогда вообще никогда меня не признает.
— Хаджиме, если я вернусь, то должна буду выйти замуж за Сатоши, — шагнув к нему, я забираю у него сумку из его рук. — Я выбрала тебя, значит, пути назад у меня нет.
Его губы складываются в усмешку.
— И что же это тогда за выбор? Ты не можешь вот так взять и отказаться от своей семьи.
— Разве ты не отказываешься от своей, оставаясь здесь, со мной? — я ставлю сумку возле своих ног и складываю руки на груди.
— Это не одно и то же. Конечно, мне их недостает, но...
— Ты сам сказал, что, если ты тут останешься, это разобьет сердце твоей матери. А как же твои бейсбольные игры по субботам и воскресные обеды с родителями? Я знаю, от чего откажешься ты, Хаджиме. Но ты все равно остаешься здесь, со мной, так что... — я с надеждой пожимаю плечами. — Так что я тоже выбираю тебя, вот и все. Хорошо?
— Нет, Сверчок. Это не хорошо, — он делает крохотный шаг назад, но его достаточно, чтобы между нами возникла дистанция. Он хмурится. — Тебе нельзя терять свою семью из-за меня. Чтобы ты никогда больше не смогла прийти домой? Увидеться с ними? А как же Кендзи? Это безумие какое-то, — он почесал подбородок, потом покачал головой. — Ну уж нет. Я не позволю тебе этого сделать. Не могу позволить. Это слишком. Нет.
— Нет? — с языка, который слишком часто заставляли молчать, легко слетают злые слова. — Это мой выбор! Не отца, не Сатоши и, знаешь что, Хаджиме, даже не твой! — Это громкое заявление повисает между нами.
Он открывает рот, будто собирается что-то сказать, но ничего не произносит. Вместо слов он отворачивается, и у него опускаются плечи.
Мои же, наоборот, широко расправлены, потому что я готова защищать свою точку зрения.
— Разве ты не понимаешь? — из глаз брызнули горячие слезы. — Выбор уже сделан. Окаасан рискнула всем, чтобы он у меня был. И я его сделала. Так что теперь ты должен решить, — в ушах оглушительно стучала кровь, — хочешь ли ты по-прежнему взять меня в жены. Вот в чем заключается твой выбор. Единственный, который можешь сделать ты.
 
— Но, Сверчок, все не так просто...
— Да нет, все как раз и есть просто. Разве только... — Он передумал. Может быть, он сейчас встретился со своим драконом и, стоя лицом к лицу с тем, о чем просил, понял, что ему это не нужно. Мое сердце оборвалось. Ребенок. Я даже не успела ему рассказать о том, что я, возможно, беременна.
У меня подгибаются колени, и я усаживаюсь на край футона, стараясь сосредоточиться на своих раскрытых ладонях. На решении, которое только что было в этих руках и которое я уже приняла.
И от которого он может отказаться.
Хаджиме сует руки в карманы и начинает ходить по комнате. Шаг, другой, третий.
— Это не должно было так происходить. Мы должны были получить их благословение. Я хотел, чтобы они тоже участвовали в нашей жизни. Чтобы мы вместе планировали свадьбу, может быть, чтобы поговорили с моими стариками по телефону... — он вздыхает и запускает руку в волосы, которые затопорщились в разные стороны между его пальцами. Так, с рукой в волосах, он оглядывает покрытую пылью комнату, стену с мокрыми потеками, лужи на полу. Вздыхает и морщится. — Я думал, у меня будет время подлатать это место. Ты бы пока планировала свадьбу, а я занимался подготовкой нашего дома, но... — он чуть слышно выругался.
— Хорошо, — у меня в груди заканчивается воздух. — Я понимаю. Ты больше не хочешь на мне жениться. Все действительно слишком сложно, — вот и пришел конец. Я почувствовала, как во мне что-то надломилось, как будто где-то внутри погасла лампочка.
— Нет. Нет, я вовсе не это имел в виду, — он садится рядом со мной так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. — Конечно же, я хочу на тебе жениться, — обеими руками он берет меня за щеки и касается моего лба своим. — Я хочу этого больше всего на свете.
— Тогда в чем дело? Что тебе мешает? — шепчу я.
Он снова поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.
— Помнишь, я тебе рассказывал о празднике, дне города? Сразу после него мы должны будем отбыть патрулировать пролив. Нам поменяли расписание, — его глаза смягчились. — Я не смогу остаться.
От услышанного я выпрямилась. Я думала, что он пробудет здесь, со мной, еще неделю.
— И как долго тебя не будет?
— Всего две недели, но... Ты-то здесь. Я не могу оставить тебя здесь незамужней, совсем одну в этом месте, — он опускает голову.
Он тянется ко мне, и я обвиваю его руками.
— Твое начальство по-прежнему не подписывает тебе разрешение на брак? Я все подписала, — я запускаю пальцы в его волосы.
Хаджиме поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.
— Я знаю. Я уже заверил бумагу у нотариуса. Я уже дважды относил ее на перевод, но лейтенант избегает меня, потому что военно-морские силы не особо приветствуют, ну ты знаешь... — он отвел голубые глаза. — Да это вообще не имеет значения, потому что пока тебе нет восемнадцати, нам нужно разрешение твоих родителей.
— Мне уже почти восемнадцать! — у меня голос почти срывается на визг. Это катастрофа.
— Я так устал спрашивать у всех разрешения и везде слышать отказы. Сначала от моего лейтенанта, теперь от твоей семьи, — Хаджиме встает, но внезапно его глаза озаряются радостью. — А что, если мы все-таки это сделаем? Мы ведь можем сделать это сегодня вечером.
— Что сделать?
— Пожениться, — он хватает меня и поднимает на ноги, потом прижимает мои руки к своей груди. — Мы можем провести церемонию сегодня вечером, а бумаги выправим позже. А что? Тогда все в этой деревне будут знать, кто ты такая, что мы женаты и что ты со мной.
Я опускаю глаза на наши сомкнутые руки.
— Я люблю тебя, Сверчок. Я хочу прожить с тобой всю свою жизнь. И пусть все будет, как будет. Не будем думать ни о ком другом. Это твоя и моя жизнь. Твоя мама нас поддерживает, значит, мы будем стараться переубедить твоего отца до тех пор, пока он не передумает. По мне, так пусть на это уйдет хоть вся жизнь, я не боюсь. Ну что? Скажи, ты согласна?