Девушка в белом кимоно

Вторая пощечина отбрасывает меня назад. На этот раз мне больно. Я прикрываю место удара ладонью, по которой текут слезы, но головы не опускаю. Больше он не застанет меня врасплох.
— От тебя тоже зависит честь нашей семьи, Наоко. Это никогда не изменится. И сегодня ты опозорила нас своим неоправданным отсутствием. А теперь вдобавок проявляешь свое неуважением ко мне своей дерзостью, — каждое слово он бросает в меня отрывисто, раздувая ноздри. — И в этом я виню того гайдзина, который засорил тебе голову всей этой глупостью. Надо же, женщины сами принимают решения, — усмехается он. — В этом доме решения принимаю я.
Я наблюдаю за тем, как двигается его адамово яблоко, и сжимаю челюсти, чтобы не видно было, насколько рассержена я.
— И я решил благословить твой брак с Сатоши, который будет заключен в самые короткие сроки, — теперь его голос походил на рык сквозь сомкнутые зубы. — Это если он еще не передумал на тебе жениться.
— Но, оте...
— Молчать! — его мощная рука снова взлетает, но на этот раз он сдерживается. — Я все сказал.
В отчаянии я падаю на колени и прикрываю лицо ладонями. Слезы льются сами по себе.
Его слова бьют больнее, чем руки.
Удовлетворенный отец оставляет меня в покое. В его представлении брак с Сатоши гарантирует, что обо мне будет хорошо заботиться семья, которую он уважает, та самая семья, которая обеспечит процветание его собственной семьи. Такое положение вещей его устраивает и дает уверенность в будущем для всех нас. Я это понимаю, но в то же время задаюсь вопросом: стоит ли мне ждать счастья в будущем, которое мне не принадлежит?
Мне не подняться, поэтому я сидя возношу короткую молитву и отпускаю ее вместе с ветром. Я прошу о ниспослании нам клея, который способен склеить заново все разбитое. А если это невозможно, я прошу дать мне сил, чтобы я оказалась крепче, чем та летняя чаша для чая, которая разбилась по моей вине. Если и это несбыточно, я прошу помощи от кого-нибудь, кто обладает большим влиянием, чем ритуальный кот в храме.
Ибо под солнцем Японии существует много того, что внушает страх: великие землетрясения, которые разрушают целые города, смертельные разряды молнии с гневливых небес, буйные ветра, превращающиеся в мощные крылья смертельных пожаров, и отец.
Последний в этом списке страшнее всего.
  
ГЛАВА 8
 
Америка, настоящее время
Я сняла номер в ближайшем отеле, но провела там совсем немного времени. Я просто принесла большую часть своих вещей в госпиталь и устроилась там, в большом кресле. Прошло уже больше недели, и с тем количеством антибиотиков и капельниц, которые получал мой отец, я ожидала, что ему должно было уже стать лучше. Но ему стало только хуже.
Сине-зеленая пижама висит на нем так, словно стала размера на два больше, и он стал еще бледнее. Каждый раз, когда я вижу его, мое сердце сжимается: он стал полупрозрачным. Отец ничего не ест, только пьет через соломинку, да и то совсем немного воды. И хоть лечение успокоило его навязчивый кашель, от лекарств он постоянно в полудреме, и я отчетливо слышу сипы в его груди. Мой отец постепенно умирал, и никто ничего не делал, чтобы ему помочь.
Раздался тихий стук, затем дверь в папину палату открылась, пропуская полоску яркого света. Вошла медсестра, которая нравилась папе. Как ее звали, Натали? Мне было сложно запоминать имена, потому что я могла думать только о текущем дне.
— Здравствуйте, — прошептала она, стараясь не беспокоить отца. — Я пришла, чтобы проведать нашего парня, — ее волосы, собранные в хвост, покачивались, пока она занималась своим делом.
Она всегда говорила «наш парень», «наш друг» или «мы считаем». Словно работники госпиталя представляли собой что-то вроде коллективного разума вместо группы отдельных личностей. Возможно, такой подход был необходим. Обращение к пациенту «наш парень» оставляло между ним и медиком некоторую эмоциональную дистанцию. Но этот «наш парень» был моим отцом, и у него было имя. И мне хотелось, чтобы они его использовали.
 
— Вы не могли бы принести отцу кислорода? — спросила я, не давая ей ускользнуть. И без того затрудненное дыхание отца стало поверхностным, и между вдохами стали появляться долгие паузы. — Не думаю, что он согласится на трубки, но ведь маска у вас есть?
— Доктор Амон как раз сейчас на обходе, он подойдет уже через минуту, — и она закрыла за собой дверь, отсекая от нас свет вместе с ответами на мои вопросы.
Когда доктор наконец появился, я вскочила со своего кресла и выскочила следом за ним в коридор.
— Что случилось? — спросил он, поглядывая в сторону палаты отца.
— Нет, прошу прощения, с ним все в порядке. Я просто хотела обсудить ход лечения и какие есть варианты. Кажется, антибиотики не помогают, ему становится хуже, — стоило мне начать говорить, поток слов стал неудержимым. Я сжала кулаки и выдала ему все свои сомнения и предложения, одно за другим: антибиотики, устойчивость к ним, потеря аппетита.
— Прошу вас, успокойтесь, — доктор протянул вперед руки. — Я все понимаю...
— Нет. Вы не понимаете. — Я кивнула в сторону палаты: — Там лежит мой отец, и ему никто не помогает.
— Прошу вас, — повторил он и повел меня назад в палату. — Давайте включим вашего отца в эту беседу.
В палате он сделал свет ярче.
— Мистер Ковач? — наклонился над ним доктор Амон. — Здравствуйте, мистер Ковач. Простите, что я вас побеспокоил.
Папа заморгал, сощурился и попытался осмотреться.
— Да, здравствуйте, мистер Ковач, здравствуйте, — доктор Амон сделал небольшой шаг в сторону и указал на меня. — Боюсь, ваша дочь очень расстроена. Судя по всему, вы так и не обсудили с ней ваши решения относительно лечения, как я рекомендовал перед появлением других.
— Других? О чем вы говорите?
— Мистер Ковач?
Папа потер глаза, все еще сонный, поэтому доктор Амон повторил вопрос. Папа повернул голову на подушке в мою сторону, потом кивнул доктору.
— Да? Хорошо, — доктор развернулся ко мне и расправил плечи. — Вопреки моим пожеланиям ваш отец потребовал, чтобы я не рассказывал вам о его последнем решении о ходе его лечения.
— Подождите минутку, о каком решении? И когда вы говорили на эту тему? — Я ездила в гостиницу всего лишь один раз или два. Пару раз выходила за кофе. И за льдом.
— После получения результатов томографии, — папин голос дрожал, пока он пытался сесть.
Я хотела ему помочь, но ноги отказались двигаться. Я никак не могла поверить в то, что слышу.
— Ну хорошо, ты хочешь сам решать, как лечиться, это я понимаю, но почему ты не захотел рассказать об этом мне? — Я пристально посмотрела на доктора. Ведь я и так знаю о его диагнозе. Потом я снова посмотрела на папу и заговорила громче: — Пап, мы ведь ради этого и легли сюда, помнишь? Чтобы обсудить варианты лечения твоего рака.
— Док, — папа насупил брови. — Пожалуйста.
— Да, хорошо, — доктор Амон в задумчивости свел ладони и коснулся ими носа, затем развел их и начал говорить. — После получения последних результатов томографии мы с вашим отцом обсуждали возможность паллиативной терапии. И сегодня утром ваш отец поставил меня в известность, что он решил ею воспользоваться. Вы понимаете, о чем идет речь?
Я не понимала. И мое молчание было тому свидетельством.
Доктор Амон наклонил голову.
— Ваш отец решил не продолжать лечение и выбрал вместо него симптоматический уход в хосписе.
— Что? — слова вышибли из меня дух сильнее удара, из глаз брызнули слезы. Я сделала шаг назад.
Доктор Амон объяснил, что агрессивное лечение лишь продлило бы мучения отца и что существует медикаментозная поддержка, помогающая справиться с симптомами, но не лечащая причину их возникновения. Он еще много чего говорил, всяких медицинских терминов и чего ожидать, но я думала только о словах отца в первый день, когда мы только подходили к госпиталю: «...мое судно... именно там началась моя жизнь. Кто бы мог подумать, что под этим именем она и закончится? »