Охота на охотника
– Обнаружили. Меняем, иначе накроют.
Возражать никто не стал, едва успели отбежать, как мою ячейку разворотили два осколочных снаряда. Один КВ выпустил, другой – точно «четвёрка». Немцы мной пока особо не интересовались, били по выявленным нашим пушкам, а теперь и до меня дело дошло. Ячейка пуста, я ранее всё в хранилище отправил, при мне вещмешок за спиной, винтовка на ремне (штык отсоединил), каска на голове и вот ПТР с коробкой патронов. Коробку майор прихватил, я ружьё.
Отбежав и переждав разрывы, я встал на место, где был убит боец из моего отделения (тело уже оттащил, полголовы не было, из новичков), и, прицелившись, выстрелил. Пуля попала точно в погон «четвёрки», даже пробила его. Я больше скажу, случилось возгорание пороха, фонтаны огня ударили из люков. Тут уже ружьё не поможет. Немцы подошли вплотную. Поэтому, раскидывая ручные гранаты (командование полка уже где-то потерялось), я кинул под днище «тридцатьчетвёрки» противотактовую, отчего экипаж надолго затих.
Машина с разорванной гусеницей урчала мотором. Ещё и комиссар поднял наших в контратаку, когда от немецкой бронетехники осталось две машины, и то КВ со сбитой гусеницей в ста метрах, а «четвёрка» укрывалась за ним. Там попадание в двигатель, но башня и орудие целы – стреляла.
В общем, я тоже вылез, надев штык, и бежал вперёд. Бойцов поднял, пятерых, принял на приклад удар карабином немца, врезал ему в челюсть и, как тот упал, приколол штыком к земле. Увернулся от удара следующего и, выхватив ТТ, что сунул ранее сзади за ремень, расстрелял до полного исчерпания магазина пятерых немцев. Один из них боролся с моим бойцом, катаясь по земле. И дальше.
Ещё, подбежав к КВ, закинул бутылку с горючей смесью на корму – и тот заполыхал. Вторую бутылку – на корму «четвёрки». Нам ящик выдали этих бутылок, я пять штук прихватил. Вот две и использованы. А экипажи, что полезли из люков, мы расстреляли. Или на штыки приняли. Живыми не брали.
Немцы дрогнули и побежали, мы остановились (заряжали оружие и стреляли вслед) и, прихватив раненых и убитых (я волоком двоих тащил), поспешили обратно. А нас снова артиллерией стали накрывать. М-да, получил пополнение… В отделении четыре бойца осталось: кроме меня один из стариков и два новичка, все легко ранены. Одного новичка с проникающим ранением в грудь в медсанбат уже отнесли. Если выживет, ещё не скоро вернётся. Первый бой для него страшным вышел, чудом пережил его.
Немцы за остаток дня больше не атаковали, они тут, у холма, батальон потеряли, даже больше. Более того, было обговорено перемирие, и немцы выслали санитаров с носилками – забирали тела и редких раненых. Наши тоже собирали своих убитых, не всех мы вынесли. Потом зацепили тросами «тридцатьчетвёрку» и утащили трактором. Куда её дели, не знаю.
Мы на следующий день приняли новое пополнение. У меня отделение до десяти бойцов дошло, выдержали ещё одну атаку, не такую тяжёлую, но взводный в этот раз был тяжело ранен и отправлен в тыл. Меня же вызвали в штаб полка.
Комполка сообщил:
– Северов, я за тобой с самого начала наблюдаю, как меня назначили. Интересный ты боец, бесстрашный, в бой бросаешься, и ведь выживаешь там, где многие гибнут. Видел я, как ты танки жёг. Наградные на тебя подписал, сегодня пришёл орден «Красной Звезды» из штаба дивизии. Также представил тебя к званию сержанта, примешь взвод. Ты из всех один опытный сержант и вполне вменяемый.
Майор Дёмин сам прикрутил орден на полагающееся место у меня на гимнастёрке. Документы я уже сдал, там внесли новую информацию. И дальше стал я командовать взводом; треугольники, новые пары, на гимнастёрку и шинель поместил. Орденскую книжицу – в шкатулку. Пять дней командовал, бои за этот холм не утихали. Сколько наших парней тут погибло – просто ужас. Немцы несли потери не меньше, но от этого не легче. Однако они желали вернуть холм.
Ага, у нас тут корректировщики. Целый артполк по немчуре прицельно бьёт. Нас и авиация бомбила. А двадцать девятого августа меня снова вызвали в штаб полка. Оттуда, с ещё семью сержантами, в штаб дивизии лично начальник штаба нашего полка сопроводил. Оказалось, поступил приказ всех опытных сержантов, тех, кто командует взводами, без нареканий и имеет не меньше восьми классов образования, производить в младшие лейтенанты. Не хватает командиров, остро, вот и пошли на такой шаг.
Кстати, и форма теперь на передовой у командиров красноармейская, ещё неделю назад такой приказ довели. В тылу ты можешь ходить в чём угодно, хоть в парадной, а на передовой – только красноармейская.
Приказ нам зачитали перед строем, я подписался в ведомости и, сдав свою красноармейскую книжицу, получил удостоверение командира. Уже подготовили всё, остальные тоже документы получили. Там был один старшина, пять старших сержантов и я один, простой сержант. Правда, орденоносец.
Дальше к интендантам – получали новую красноармейскую и командирскую форму (комдив разрешил). Сами пришивали петлицы, кубари, нарукавные нашивки на командирский комплект формы. В общем, вещевое довольствие. Оружие выдали, мне наган достался. Так что сидели в тени сарая (тут склад вещевого имущества) и пришивали, работая иголками и нитками. Потом я переоделся (старую форму сдали, в новой, красноармейской были), и все, прихватив узлы с командирской формой, вернулись в полк. А поскольку были взводными, так ими и остались.
На следующий день уже девять сержантов нашего полка отправились в штаб дивизии, им тоже подтвердили получение звания средних командиров. Был и один парень из нашей роты, командир первого взвода. Правда, их возвращения я уже не увидел. Да и о том, что их отправили, от ротного услышал, когда тот вызвал по делу. В общем, мощный авианалёт был, лаптёжники работали, я из ДП бил и сбил один, явно в пилота попал. Самолет не дымил, врезался в землю.
И тут я заорал:
– Наши!
Мы с бойцом, чей был пулемёт, бросились в разные стороны под свист падающей серии бомб – и темнота. Странно, почему амулет защиты не сработал? Пусть там половина заряда накопителя, но должен был защитить. Ладно я упал на дно траншеи, завалило бы, но я даже сознания не должен был потерять, мощности амулета хватило бы. Я ещё помню толчок, тяжесть на теле, когда завалило, и тут же второй толчок, он и погасил сознание.
* * *– Ну что, парни, пятнадцатое сентября, – отходя от окна, сказал я. – Сегодня меня обещали выписать.
– Если медкомиссию пройдёшь, – сказал капитан Ольнёв, комбат их Сорок Второй стрелковой дивизии.
Я его не знал, он из другого полка, но мысль, что в одной дивизии воевали, душу грела. Очнулся я три дня назад. Как мне сообщили, откопали бойцы, сразу, как немцы улетели, без сознания доставили в медсанбат, а там и на санитарный эшелон. Те из раненых, кто это видел, говорили, что многие девчата-санитарки и медсёстры рыдали. Н-да, в это я верю. А почему бы врачихам не рыдать? У меня с двумя тоже было.
Очнулся я всего три дня назад в Подмосковном госпитале, в Волоколамске. Травм не было, тут амулет защитил, а контузию тяжёлую признали. Сам уже подлечил себя амулетом, сегодня медицинская комиссия, так что тешу себя надеждой, что пройду. Да, вещи у кладовщика свои изучил. Вещмешок, который я в землянке ротного хранил, на месте. Остальные вещи в хранилище.
Красноармейская форма тут была, награды, нашёл и амулет. А хана ему. Сгорел. Хорошо, я ещё пять штук таких же купил. Больше не смог. Эти амулеты делают очень серьёзные маги и обычно защищают их от краж. Я тоже защищал, знаю, о чём говорю. Тут, видимо, просто не успели защиту наложить, так что замена есть, и это радует.
Ладно, новый амулет защиты уже на шее, активен, остальное моё добро не пострадало. Хотя красноармейскую форму придётся менять, эта в лоскутки порвана. Непонятно, почему сохранили. Разрешил её кладовщику использовать на тряпки. Велел новую не искать – мол, у меня своя есть, командирская. Действительно, приготовил форму, петлицы пришиты, как и нарукавные нашивки, кубари младшего лейтенанта, эмблемы общевойсковые.