"Фантастика 2023-94". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)

К гимназии Ромм, занимавшей второй этаж углового здания, подошли одновременно со всех четырёх сторон. Над башенкой — не соврал пленный! — развевался красный флаг.
У входа стояли часовые, но это оказались единственные красноармейцы после той рассеянной на окраине группы.
На марширующих кадет они уставились с искренним изумлением.
— Эй, кто такие? — один начал снимать с плеча винтовку.
В следующий миг на него уже смотрела дюжина стволов.
— Спокойнее, товарищ, — хладнокровно бросил Две Мишени. — Не дергайся, не ори, и всё с тобой хорошо будет.
Обезоруженных часовых быстро и сноровисто затолкали в подвальную дверь, ворвались на лестницу, разом и на парадную, и на чёрную, что выходила во двор.
Наверху, в гимназических классах, гудели голоса, человек во френче, небольших круглых очках и с буйной шевелюрой. Верхнюю губу подчёркивали аккуратные усики.
В следующий миг рука его уже рванула кобуру, но Две Мишени успел быстрее. Полковник ударил стремительно, коротким боковым и ещё более коротким прямым в голову, так, что круглые очки полетели, кувыркаясь, на пол.
— Связать!
Кадеты распахивали двери классов, наставляли «фёдоровки». Некоторые поднимали руки, но далеко не все. Вспыхнула стрельба, правда, столь же быстро и стихшая. Самые храбрые лежали, пронзённые пулями александровцев.
— Оформляй в плен, — хрипло скомандовал Две Мишени.
…Добровольцы заходили в Юзовку с трёх сторон. После пленения штаба «Южной революционной армии» сопротивление прекратилось, красные откатывались из города на север, к Луганску, потому что добровольцы, как оказалось, совершили обходной маневр и без боя заняли Дебальцево.
С красными уходили и многие рабочие: комиссары старательно рассказывали, как «белоказаки» и «бывшие» сразу же начнут не только пороть ослушников, но вешать и расстреливать всех даже просто сочувствующих советской власти.
Многие верили.
Многие, но не все.
Колонны Добровольческой армии вступали в Юзовку, и это была настоящая армия. Обутая и одетая, хорошо вооружённая — склады Ростова, Новочеркасска, Таганрога, Севастополя остались в их руках. От Юзовки и Горловки добровольцы наступали на север, где лежал Бахмут, и на северо-восток, к Луганску.
Антонов-Овсеенко сидел на стуле, лицом к окну. Допрашивали его не в каком-нибудь подвале, а в том же классе женской гимназии, где он попал в плен. Очки ему вернули, они каким-то чудом не разбились, и он сейчас постоянно протирал их извлечённым из кармана френча платочком. Пальцы его не дрожали и сам он оставался спокоен.
— Какими силами и средствами располагала ваша армия? — так же спокойно спрашивал Две Мишени.
Пленник пожал плечами.
— Меня царские сатрапы не запугали, а вы уж и подавно не запугаете. Ничего отвечать не стану. Трудовой народ не предам.
— Царские сатрапы, — ласково сказал Две Мишени, — были сущими добряками. Чтобы там кого-то высечь без указания сверху — да ни-ни! Разве что по физиономии могли заехать, да и то без особенной злости, так, для порядка. Не было в них настоящей злобы, милейший Владимир Александрович. Потому-то вам и удавались все ваши эскапады.
Антонов-Овсеенко усмехнулся.
— Эскапады? Можно и так называть. А только жандармов с тюремщиками я в дураках оставлял не раз.
— И это верно, — согласился Аристов. — Оставляли. Один раз, когда, изменив присяге, дезертировали, побоявшись на японский фронт отправляться. Второй, когда из Варшавской тюрьмы бежали. Это перед японцами вы дрожали и трусили, а царских-то сатрапов и впрямь не боялись. А вот кабы были уверены, что вас пристрелят при попытке к бегству, небось призадумались бы.
— Может, и призадумался бы, но скорее всего нет. — Пленник держался гордо и с достоинством. — Потому что революция всё равно победит. А вас выкинут на свалку истории. Меня вы можете расстрелять, но я…
— Всё равно ничего не скажу? — перебил Две Мишени и голос его внезапно утратил всякую мягкость. — Скажете, ещё как скажете. Некто Сиверс — ваш товарищ, не так ли? — утверждал совсем недавно… — полковник взял со стола листок, начал читать — «Каких бы жертв это ни стоило нам, мы совершим свое дело, и каждый, с оружием в руках восставший против советской власти, не будет оставлен в живых. Нас обвиняют в жестокости, и эти обвинения справедливы. Но обвиняющие забывают, что гражданская война — война особая. В битвах народов сражаются люди-братья, одураченные господствующими классами; в гражданской же войне идет бой между подлинными врагами. Вот почему эта война не знает пощады, и мы беспощадны».
 
— Товарищ Сиверс любит красивую фразу, но командир он толковый, — пожал плечами Антонов-Овсеенко. — Его колонна сейчас в Сватово. Очень скоро она будет здесь и тогда посмотрим, кто станет смеяться последним.
— Боюсь, Владимир Александрович, вы уже ничего не сможете увидеть.
— Расстреляете? — гордо вскинул голову пленник.
— Вот ещё, пулю на вас тратить. Нет, милейший, вы будете жить, пока не расскажете мне всё, что нужно.
Антонов-Овсеенко вскочил только для того, чтобы дюжий Севка Воротников мигом пригвоздил его обратно к стулу, а Федор Солонов накинул ременные петли на запястья пленнику, накрепко привязав их к подлокотникам.
— Что… что вы собираетесь делать?… — пленник внезапно охрип. — Ах ты, тварь царская, мразь, ты… — и он разразился грязной матерной тирадой.
Поток брани прервал только удар в лицо.
— Говорили, что бить связанного человека бесчестно и неблагородно, — спокойно сказал Аристов. — Но я слишком хорошо знаю, что вы и вам подобные затевают в России и чем это всё кончится. По сравнению с этим мои честь, да что честь — спасение моей души ничего не значат. Я сделаю то, что должен. Впрочем… Господа, развяжите его. Да-да, развяжите, это приказ, господа. Вставайте, Антонов-Овсеенко. Вы молоды, сильны, злы, вам только что заехали по столь дорогой для вас физиономии. Вставайте. Покажите мне вашу пролетарскую злость, в конце концов, вы же были офицером, хотя и втоптали свою честь в польскую грязь. А вы, господа прапорщики, не вмешивайтесь. И, если товарищ командующий Южной революционной армией одолеет, отпустит его на все четыре стороны. Слово александровца?
— Слово александровца, — Федор с Севкой переглянулись, но ответили дружно и без колебаний.
— Отойдите к окнам, — скомандовал Две Мишени. — Ну, Владимир Александрович, давайте. На вашем пути к свободе и продолжению борьбы стою только я. Вам тридцать один, вы в расцвете сил. Мне уже сорок пять, я прошёл Туркестан и Маньчжурию. Дерзайте. Мои кадеты ничего вам не сделают.
Антонов-Овсеенко сжал кулаки. Он и впрямь был смелым и решительным человеком, этот бывший кадет Воронежского корпуса, бывший юнкер Санкт-Петербургского пехотного училища, совершивший дерзкий побег из Варшавского тюремного замка.
Две Мишени расстегнул пояс с кобурой, аккуратно повесил на вешалке возле двери — где ученицы оставляли свои форменные пелеринки.
Антонов-Овсеенко двинулся на полковника, в грамотной стойке боксёра, несмотря на очки. Две Мишени не шелохнулся.
Пленник ударил, левой и сразу же правой, видно было, что в кулачном бою он не новичок. Аристов уклонился легким неразличимым движением, вмиг оказавшись сбоку-сзади от противника. Поймал того за руку, аккуратно ткнул локтём куда-то в область шеи.
Антонов-Овсеенко взвыл и повалился.
Две Мишени, не теряя ни секунды, подхватил упавшего, почти швырнул обратно на стул.
— Привязывайте, господа прапорщики. А после этого — оставьте нас. Возвращайтесь в расположение. Я вскоре последую за вами.
— А что вы, господин полковник… — начал было простодушный Севка, но Федор чувствительно пнул друга в бок.
— Идём, Ворот, не стой. Сказано — в расположение, значит, в расположение!
И вытолкал Севку за дверь.
Две Мишени подошёл, повернул ключ в замке.
И тогда привязанный к стулу пленник истошно закричал.