"Фантастика 2023-94". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)
– Работаем, Фёдор, – сквозь зубы процедил Две Мишени. И – решительно поволок за шиворот вяло переставлявшего ноги комиссара Блюмкина. Судя по мутному взору, тот явно не понимал, что с ним происходит.
За шиворот полковник держал пленного левой рукой, в правой – маузер, ствол утыкался комиссару в бок. Фёдор, Бушен, Варлам, Бобровский и Сева со своим чудовищным пулемётом мигом составили «конвой».
– Эй, граждане бойцы! – не замедляя шага, крикнул Две Мишени. – Я полковник Аристов, автомоторный отряд «Заря свободы». Вот, привезли важного арестанта, должны передать с рук на руки гражданину начальнику тюрьмы! Изменник делу революции и рабочего класса! Пытался сдать свой полк царским холуям!
– Ваш мандат, – подался вперёд широкоплечий матрос, единственный имевший нашивки кондуктора.
Комиссар был передан на попечение Варлама и Лёвки, требуемый мандат – явлен.
– Ишь ты… – с уважением сказал кондуктор. На его бескозырке Фёдор прочитал «Аврора». – Так эта, значит, гнида, пыталась к контре перебежать?
– Не только перебежать, гражданин, – сурово прервал того полковник, – но весь полк – первый красногвардейский – с собой увести! Знамо дело, что там в полку за народ – запасники, вчера от сохи, что они понимают!..
Охрана загоготала.
– Это да, – ухмыльнулся кондуктор, возвращая мандат. – Им бы по деревням, на печку да бабу под бок. А свобода – это им наплевать. Точно, ребята?
«Ребята» отозвались дружным гулом согласия.
– Короче, братцы, – нетерпеливо сказал Две Мишени, притопывая ногой. – Кто здесь принимает арестантов? Есть комендант, или начальник тюрьмы, или вообще кто? Вас-то самих кто тут поставил? И отчего на улице, на ветру?
– А мы сменяемся, – пояснил словоохотливый кондуктор. – Сейчас внутреннюю стражу позовём, сдадите ей своего…
– Какой страже, гражданин кондуктор? – строго сказал Две Мишени. – Революция – это тебе не корову продать! Революция – это учёт и контроль! Так мы свободу не построим! Мы показания должны дать!
Кондуктор замялся:
– Погоди, гражданин полковник. Сейчас пришлём тебе кого ни есть.
Пока шли эти разговоры, Фёдор тщательно осматривался. Дом предварительного заключения, тюрьма при Окружном суде, выходил одним фасадом на Шпалерную, другим – на Захарьевскую. Меж зданиями суда и тюрьмы тянулся узкий проезд, в глубине его – переход, соединявший две постройки.
– Тут сейчас мало кто есть-то, – поведал полковнику кондуктор. – В самый первый день, как суд-то разорили, так и тюрьму того… всех выпустили. Надзиратели, клопы-кровососы, поразбежались кто куда.
– Так что ж, тут нет никого, что ли? – удивился полковник. – Ну и ну! А нам сюда ехать велели!
– Правильно велели, тут от Петросовета нашего люди есть и от Ответственного правительства, – ухмыльнулся матрос. – Да вот они уже идут!
Из дверей появилась внушительная делегация – шестеро в кожанках. «Что за склад они разграбили, что все эти куртки понадевали? – удивился Фёдор. – Ну точно, как форма у них!»
Вооружена эта шестёрка была до зубов. Четверо тоже с «фёдоровками», двое при маузерах.
– Комиссар Петросовета Шляпников, – резко сказал один из них, с грубым, но сильным лицом рабочего. – Что за важный арестант, гражданин полковник?
– Гражданин комиссар, имеем передать для дальнейшего выяснения предателя дела трудового народа, бывшего командира Первого красногвардейского полка Блюмкина Якова! – отчеканил Две Мишени.
– Блюмкин? – удивился Шляпников, вглядевшись в арестованного. – Товарищ Яков, что случилось?
Блюмкин с трудом поднял голову; он почти висел на руках у кадет.
– Это… пре… – выдавил он было, но больше уже никаких слов сказать не смог.
Александровцы дружно вскинули оружие. Самый прыткий из матросов мигом получил прикладом в затылок; Фёдор, Севка, Лев, Варлам и Пашка Бушен дружно бросились в двери.
Комиссар Блюмкин валялся на брусчатке бесформенной грудой тряпья.
– Изме… – комиссар Шляпников захлебнулся, потому что ему под горло упёрся ствол маузера в руке Двух Мишеней.
– Веди, – тихо и страшно сказал полковник. – Ты знаешь, к кому.
Остальные кадеты первой роты уже ворвались внутрь, зазвенело разбитое стекло; другие деловито разоружали матросов, настолько ошарашенных, что они даже не пытались сопротивляться. Спутники комиссара Шляпникова тоже успели лишиться и автоматов, и маузеров.
– Веди, – повторил Две Мишени. – Считаю до трёх. Иначе – сдохнешь, как пёс бешеный.
Лицо Шляпникова исказилось, зубы оскалились.
– Ничего не скажу! – хрипло выплюнул он. – Стреляй, сука!.. Стреляй, твою мать!..
Вместо ответа полковник только ткнул Шляпникову куда-то в горло стволом и мигом добавил – ребром свободной ладони. Комиссар всхрапнул и стал валиться.
– Пулю ещё на тебя тратить, – хладнокровно сказал Аристов.
И – размахнулся финским ножом, появившимся словно бы ниоткуда.
Загнали разоружённую охрану внутрь. Сапоги кадет затопали по кафельным полам; захлопали распахиваемые, а кое-где и выбиваемые двери; миновали первый двор, административный, ворвались во флигель, отделявший уже саму тюрьму.
Во главе александровских кадет бежал Две Мишени. Рядом, поневоле скрючившись, – двое из свитских Шляпникова. Сам комиссар остался на желтоватой плитке сразу за входом, через него перепрыгивали, словно и не тело человеческое, только что живое и жившее, лежало тут, а древесная колода.
Фёдор бежал с остальными; тюрьма встретила их гулкой пустотой, всюду следы разгрома – всё, что возможно, перебито и переломано, церковь выгорела; но вот и последний поворот, и открываются высокие узкие щели – с одной стороны стена с окнами, с другой – железные галереи, узкие лестницы и двери камер.
Никого. Всё распахнуто, раскрыто, видны узкие каморки заключённых – шесть шагов в длину, четыре в ширину.
Загрохотали по железным ступеням, взбегая вверх. Конторки надзирателей разбиты, и вообще, с точки зрения содержания опасных государственных преступников место это совершенно было уже непригодно.
Но вот на третьем ярусе проводники замедлили шаг. Остановились возле одной из камер; Фёдор видел, как тряслись руки, вставлявшие ключ в массивный замок.
Сыто чавкнула провёрнутая рукоять.
Две Мишени рванул дверь.
– Ну, чего явились? – раздался из полутьмы негромкий, но очень спокойный бас. – По мою душу, поди?
Фёдор едва не обратился соляным столбом, словно те дочери Лота.
Жалобно скрипнули железные рамы узкой тюремной кровати. Шевельнулась грузная, огромная тень, словно сказочный Михайла Потапыч, загнанный Кощеем Бессмертным в западню.
Загнанный, но живой и сейчас выпрямляющийся, расправляющий плечи, по-прежнему широкие, несмотря на годы.
Он вставал – с известным трудом, но вставал. Белая борода, известная всей России, которую государь не касался хной или иною краской – «граф Толстой этим пренебрегал, ну и нам нужды нет» – высокий лоб, волосы над ним поредели, но упорно сопротивлялись, держа оборону. Простая коричневатая куртка с накладными карманами, просторные брюки; совсем не императорские штиблеты, широкие, разношенные.
Он поднялся и глядел сейчас на них, щурясь от ударившего в глаза света.
Кадеты молчали. Молчали и приведшие их сюда тюремщики.
И только Две Мишени вдруг резко вытянулся, с истинно гвардейским шиком щёлкнув каблуками:
– Ваше императорское величество! Первая рота Александровского кадетского корпуса прибыла в ваше распоряжение! Докладывает начальник роты, полковник…
Император опустил руку от глаз. Массивный, тяжёлый, огрузневший с годами, с поседевшей бородой и морщинами, рассёкшими лицо, он всё равно казался сейчас Фёдору былинным богатырем Святогором, чей зачарованный гроб удалось разбить – нет, не мечом-кладенцом, а их кадетскими штыками и пулями.
– Молодцы, ребятушки, – услыхал Фёдор. – Благодарю за службу, Константин Сергеевич. Предаюсь в руки ваши, но сперва…
– Да, государь. Августейшее семейство…