Горное селение (СИ)

— Это внизу они расползаются. Мне туда и не дойти. А здесь мне твоя куртка не нужна.
— Что, в таком случае, тебе нужно?
Никол задумался, придирчиво оглядывая собеседника, потом ответил:
— Твой нож я бы, пожалуй, за один серебряный шлёндер взял.
— Ты, всё-таки, шутник! Такой нож, знаешь, сколько стоит?
— Неделю назад он ничего не стоил. Можно было покопаться на свалке и найти десяток таких ножей.
— Что же ты не покопался?
— А колдуны? У них с этим строго. Узнают, что ходил на свалку или в лес, мигом с откоса спустят. Это нынче у нас свобода, колдунов не осталось. А прежде за нож головы бы не сносил.
— А на поясе что у тебя? Скажешь, не нож?
— Это так, ковыряльник. Им и резать нельзя. Их носят для красоты.
— А у меня нож отличный. Кинжал. Он нигде не расползётся. За пять шлёндеров берёшь?
Торговаться можно было долго, но у Никола времени было сколько угодно, а Гексон слышал, как Порш объявил, что торговля продолжается лишь до захода солнца, поскольку с наступлением темноты из чащи выползают дьявольские чудища, которые не преминут влезть в раскрытые двери лавки. Солдаты было заорали, что мы тут запрёмся и будем пить до утра. Но Порш резонно объявил, что если в лавке идёт торговля, то двери будут открыты для всех, в том числе для чащобного жаба, с которым солдаты уже встречались и пёстрой манявки, о которой никто толком ничего не знал.
Беда с этими колдовскими штучками. Никогда не знаешь, что правда, а что лавочник придумал.
Время поджимало, и Гексон Чуб продал кинжал за два серебряных шлёндера и красивый, но совершенно бесполезный ковыряльник в придачу.
Оставшись один Никол долго рассматривал нож, пробовал на пальце остриё. По губам его бродила улыбка. Давненько Николу не приходилось улыбаться.
Нескоро смолкли в лавке разговоры в подпитии, и Порш, наложив засов на дверь, заглянул за ширму, где скрывался Никол.
— Кажись, всё на сегодня. Иди ужинать.
За сегодняшний день лавка принесла столько дохода, сколько и за месяц не очищается. Казалось, можно устроить праздничное застолье, но Порш не считал нужным тратить нажитое на ублажение желудка. Сам Порш, как и подавляющее большинство мужчин, ничего толкового в плане еды наколдовать не мог, и вынужден был покупать у себя самого даже не провизию, а готовые кушания, что выходило гораздо дороже. Поэтому он старался обойтись тем, что подешевле.
Сегодня, как обычно, была просяная каша, сдобренная конопляным маслом.
В лавке царил разгром. Притащенный из дома стол залит пивом, заставлен грязными кружками, высокими стаканами из-под пива нихинского, тарелками, на которых подавались закуски.
За посуду не было заплачено ни шлёндера, поэтому к утру она исчезнет, и владельцу останется только протереть стол, но покуда в лавке, обратившейся в корчму, стоял полный разгром.
Пока Порш доставал из ларя миски с горячей кашей, Никол притянул к себе тарелку с недогрызенной ящерицей и принялся объедать кости, на которых ещё что-то осталось.
— Ты что? — гневно вопросил лавочник, — вздумал подъедать чужие отбросы, да ещё такую несъедобную гадость, какой лакомятся дикари?
— Жрать хочу! — огрызнулся Никол, — а от тебя кроме пустой каши ничего не дождёшься. Вот сдохнешь, стану я лавочником, и буду кормиться как следует.
— Замаешься ждать. Лавочник я, и этим всё сказано.
— Был ты, да весь вышел! — Никол выхватил нож и неумело, но зло ткнул отца в живот.
Гексон Чуб не солгал, нож был заточен на славу. Порш упал. Он был жив и пытался подняться, но рана не давала ему разогнуться.
— Вот я и лавочник… буду через минуту, — произнёс Никол, поигрывая ножом и примериваясь, куда ударить в следующий раз.
— Дураком ты родился, Николка, дураком и помрёшь, — прохрипел Порш. — Лавка это не денежный ящик, не прилавок, и не товарный ларь. Лавка это человек, который стоит за прилавком и всё одушевляет. А ты не лавочник, ты хапуга, которого признал только денежный ящик. А больше у тебя ничего не получится. Тебя и проклинать противно, сам помрёшь.
— Врёшь! — завопил Никол, вслепую нанося удары ножом. — Я!.. Мне!.. Я лавочник! Моё!
 
Припадок длился долго, но наконец, иссяк и он. Никол глянул осмысленным взором.
В лавке царил прежний разгром, прибавилось только две миски остывшей каши на столе и тело Порша в луже крови на полу. И эти добавления никуда не денутся с приходом утра.
Никол уселся на табурет и принялся быстро есть кашу. Опростав обе миски, перевёл взгляд на тело отца. Лицо покойника было мрачным, словно он собирался снять со стены плеть и обучить сына, как следует себя вести со старшими.
Никол не испытывал ни стыда, ни раскаяния, слишком часто и сладострастно он представлял эту минуту. Но труп надо куда-то девать. Утром в лавку вломятся солдаты, и хотя им нет никакого дела до Порша, но объясняться по поводу убийства неохота. А так — сбежал, и куда — не знаю.
Раскинув умом, Никол составил план действий. Снял с мертвеца ремень, удлинил его, на что магических сил хватило, обвязал ноги Порша, а другой конец закрепил у себя на поясе.
Ввязавшись в подобную упряжку, Никол упёрся костылями и поволок убитого отца к ближайшей яме с грязной водой. Ясно же, что большинство сельчан убиты и ходить туда по воду некому. Даже, если кто и найдёт тело, то, конечно, подумает на налётчиков, а не на сына убитого.
На улице быстро темнело, подступала опасная пора, но Никол, надрываясь, тянул ремень. Ему повезло, что он никого не встретил и добрался к самой яме. Измазанный мокрой почвой труп уже ничуть не напоминал грозного отца и казался лишь досадной помехой на пути к настоящей жизни. Узлы на ремне затянулись намертво. Никол перерезал ремень у самых ног Порша и столкнул тело в мутную воду. Вода взбурлила, на поверхности показалось чешуйчатое тулово брюхоеда. Монстр ещё не оправился от схватки с големами, но упустить такое угощение он не мог. Если бы не глубокие раны, он бы стащил в яму и Никола, а так Никол взвыл и запрыгал на костылях прочь от страшного места. Привязанный к поясу ремень волочился сзади, цепляясь за кусты и коряги.
Дома Никол наконец освободился от ремня, кое-как затёр на полу кровь и торжественно вступил во владение наследством. Бросил в денежный ящик три серебрушки, незадолго до того из этого же ящика вытащенные, и потребовал:
— Хочу бутылку того вина, что сегодня заказывал лейтенант, и миску тушёной баранины с черносливом!
Он не помнил, где слышал волшебно звучащие слова: баранина с черносливом, но они сияли в его душе символом настоящей красивой жизни.
Шлёндеры, звякнув, упали в денежный ящик. Никол прохромал в подсобку, открыл товарный ларь. Там на дне лежали три серебрушки, на которые он хотел устроить пир.
— Что за дела? — закричал Никол. — Заказ есть заказ! Немедленно выдать всё!
Торговый ларь пробуксовывал, не желая ничего выдавать.
— Это же подстава! — выл Никол. — Я всю жизнь хотел, а он такую подставу учинил. Это нечестно! Я должен быть лавочником, я!
Скоро наступит утро, появятся наёмники, потребуют пива, а он ничего не может. Вот уж подстава так подстава…
  
Глава 18
 
Шалаш, выстроенный своими руками. Ни одна ветка, ни единая жердинка здесь не наколдованы. Всё выросло в лесу, срублено, притащено и уложено. Конечно, через год это убежище сгниёт, но пока в нём можно спасаться. Плотный ряд хорошо затёсанных и заговорённых кольев окружает закут, и никакой хищный жаб или брюхоед не проберётся сквозь такую защиту. Пять человек жмутся друг к другу, только Кудря уложен вольно, ему надо выздоравливать. Луру и Пасю Мурава тоже пыталась уложить на рогожку, но где там, девчонки сидят, прислушиваются к чуждым звукам ночного леса. Лура что-то шепчет и считает, старательно загибая пальцы.
 
— Что ты… — шёпотом успокаивает Луру Крин. — Арчен сейчас с водой поднимается к селению. Дорога знакомая, и вёдрам Мурава крышечки придумала, чтобы воду не расплескать. Через лес Арчен ночью не пойдёт, обождёт до света в нашем доме. Домишко у нас неброский, его никто ломать не будет.