Наваждение (СИ)

30 июля
В этой пустой квартире невыносимо!
Он больше так не может.
Не может выдержать ни минуты.
Ни минуты больше не может жить с осознанием, что её потерял.
Что оставил её в уверенности, что с ней игрался, что жалеет.
Что не дал ей понять, как она ему нужна.
00:05 Кому: Серый: Как бы отмучиться поскорее?
00:08 От кого: Серый: Ты нам с ней еще тут пригодишься. Не дури, ты же видишь выход! Давай приеду?
00:09 Кому: Серый: Нет, не надо. Завтра я сам приеду
Юра видит выход – очень иллюзорный, призрачный, и тем не менее – по-прежнему единственный в положении, в которое себя и её загнал.
И он пойдет на это, он сдаётся.
Он осознает, что впереди его ждет оглушительная, немыслимая боль, что придется пройти и через неё.
Она откажет, конечно же. Но, возможно, хотя бы что-то поймёт.
Это – преступление против её семьи, он своими руками её к нему подталкивает. Врач не поймёт, на что надеется.
Она должна знать!
«Откажись…Согласись!»
00:20 Кому: Ксения: 31 июля, 18-40, Шереметьево-II, SU102, Москва – Нью-Йорк
00:21 Кому: Ксения: 775 Westminster Avenue, Brooklyn, NY, 11230
00:22 Кому: Ксения: Я жалею о многом, но больше всего – о том, что отпустил тебя тогда.
Не доставлено.
Возвращаться в отель за полночь, «на частнике», ехать, безучастно уткнувшись лбом в стекло. Не бояться не доехать – бояться войти в коридор третьего этажа и четко осознать, что их больше не разделяют двенадцать шагов, что 305-ый пуст. Понять, что в этом отеле больше нет его. Что в её жизни больше нет его. Не видеть смысла просыпаться следующим утром. Не видеть смысла абсолютно ни в чем.
На ватных ногах добраться до 301-ого.
Обнаружить на дверной ручке крафтовый пакет.
Достать оттуда старого медведя.
Трясущимися пальцами развернуть вложенную в плюшевые лапы записку.
«Он сказал, что хочет остаться с тобой».
В бреду, в горячке – до кровати, включить телефон и…
Задохнуться.
________________________
Сообщения доставлены
Сообщения прочитаны
.
.
.
Был(а) в сети 37 минут назад
 Комментарий к Глава 28.2 // Он сказал, что хочет остаться с тобой В тексте:
JPLND
 – In My Hands
https://music.youtube.com/watch?v=pYkAtZUoxcA&list=PLxByfwpmo_UjrbUNwvNcGD7gKAqHPl6Ah
Перевод [мой]:
...Воспоминания остаются там, где ты их оставляешь.
Черпай воды, пока глубины не отдадут своих мертвецов.
Что ты ожидал найти?
Было это что-то, что ты оставил позади?
Неужели ты не помнишь ничего из того, что я говорила? Я говорила:
“Не отступайся, не оставляй меня наедине с собой…”
...Она кричит о том, что ее жизнь, словно черно-белое кино,
Лживые реплики мертвых актеров. Кричит снова и снова, снова и снова…
Не отступайся, не оставляй меня наедине с собой!
Не отступайся, не оставляй любовь истекать кровью!
Не оставляй любовь снова истекать кровью в моих руках.
Любовь кровоточит в моих руках.
====== Глава 29 // «Федотову Л.Г.» ======
Длинная ночь, нервные дни,
И в квартире накурено, очень накурено.
И дождь с утра зарядил, и вздох остался внутри.
И мое сердце не выдержит, точно не выдержит…
Как Ксюша пережила эту ночь, она сама не знает. Свернувшись клубком на диванчике, подобрав колени к животу, уткнувшись носом в плюшевую макушку, девушка беззвучно плакала. От медведя пахло пронесшимися годами, теплом, любовью, памятью, верой и совсем немного – деревом и травой. Горячая, соленая вода текла и падала с кончика носа прямо на свалявшуюся «шерсть», впитывалась, чтобы навсегда стать его частью, наравне с нитками, которыми та красивая женщина с фотографии штопала многочисленные «раны»; наравне со смехом и слезами ребенка, ностальгией и печалью взрослого. Сколько же человеческих эмоций эта игрушка в себя вобрала и продолжает вбирать… Сколько всего она видела и помнит.
Кап-кап, никак не остановятся. Веки опухли, слиплись и наотрез отказываются открываться. В ноздри проникает еле уловимый родной запах, и ей кажется, он где-то рядом, совсем близко.
 
«…Извините, медведя я все-таки не могу Вам отдать, погорячился. Тогда у меня совсем никого не останется».
«…Подарок родителей. Был подран, бит, лишался глаза, многократно вылечен лично мной, а все хирургические вмешательства проводились моей матерью. Хочу забрать, с ним многое связано, но он мне говорит, что ни в какие Штаты не поедет».
«…В детстве я с ним не только разговаривал, но и спал в обнимку. Мы хорошие друзья. Теперь он, в основном, с укором смотрит на меня своими маленькими блестящими глазками и словно бы на своем медвежьем говорит: «Юра, ты хорошо подумал?»».
«…Он сказал, что хочет остаться с тобой».
Отдал ей частичку себя.
Его больше нет здесь.
Нет.
«…Я жалею о многом, но больше всего – о том, что отпустил тебя тогда».
Прорываясь через возведенные за минувшие сутки, казавшиеся неприступными баррикады, осознание приходит к ней мучительно медленно, а придя, такой горечью, черной тоской и бездонным отчаянием проникает в сердце и душу, что Ксению начинают одолевать страшные мысли о том, как именно можно прекратить это истязание. Нет, конечно же, нет, она любит жизнь, несмотря ни на что, просто боль нестерпима. Просто в эти самые минуты ей кажется, что вынести это – выше сил человеческих.
«…Что отпустил тебя тогда».
Осознание приходит, заполняя легкие мелкой стеклянной крошкой, острой пылью, и каждый вдох отзывается колюще-режущей. Прорисовываясь недостающими линиями, обретая новые грани, всё постепенно встает на свои места. Перед мысленным взором вновь и вновь возникают, медленно сменяя друг друга, кадры, и каждый вновь воспринимается иначе, не так, как вечером, когда она, как истинная мазохистка, перебирала воспоминания, сидя на берегу реки.
Всё, для неё сделанное, всё, ей сказанное; его усмешки, улыбки и желание зашторить эмоции «занавесом», спрятать себя за маской; отстраненное поведение и всё-таки – исчезновение дистанции; ненавязчивая забота, попытки оградить от бед и борьба с отцом – всё в который уже раз за единственный день обретает иной смысл, иное объяснение.
Он вовсе с ней не игрался.
Он не просто хорошо делал свою работу, принимая весь огонь на себя.
Не просто, сопереживая, протягивал руку помощи.
Она не выклянчила у него чуть-чуть любви.
Ей в его глазах не показалось.
В памяти – шторм в Юрином взгляде в момент, когда она, обессилев в бесплодной борьбе с самой собой, в состоянии достигшего своего пика отчаяния выдрала из сердца признание в том, что он ей не посторонний.
Это было взаимно.
Их отношения – не обретенное, ускользнувшее прямо из рук счастье, отобранная новая жизнь. Растраченное на глупое притворство, стремительно утёкшее песком сквозь пальцы время. Перед глазами вновь и вновь проносятся только их часы и минуты вдвоем – упущенные шансы, много, миллион и один.
«Вы не одна. Нас двое».
Голоса внутри звучат его голосом, Ксюша повернулась к кровати спиной, чтобы не видеть, не добивать себя снова и снова, но тело помнит каждое прикосновение, каждый поцелуй; она слышит шепот в ухо, чувствует сильные руки вокруг талии, чувствует его внутри и снаружи, а перед глазами стоит этот взгляд.
У неё нет никаких сил вывозить боль в одиночку. В его объятиях было так спокойно, и стрелки стояли, а теперь вокруг пустота пустот и пробирающий до костей холод, а сердце пропустили через мясорубку. Она бы очень хотела, чтобы плюшевые медведи умели разговаривать, хотела бы услышать истории о его жизни вместо утешающей колыбельной; хотела бы, чтобы её убаюкали. Чшшш… Плюшевые медведи не разговаривают: они покорно замирают в руках, пригреваются у сердец. Они немы, но готовы слушать. Вечно.
 
Кажется, она бредит.
— Ведь мы же м-могли бы…, — шепчет Ксюша в мокрое медвежье ухо. Шепот еле слышен и то и дело прерывается судорожными всхлипами, грудная клетка трясётся, непрерывно сокращаясь, — Мы же могли бы хо-хотя бы по-попробовать… Мы могли бы счастливы быть… Я… Я бы б-бросила тут всё… Я… Я бы за тобой к-куда угодно по-поехала… Если бы ты у-успел сказать…