Евгений, Джек, Женечка (СИ)

Когда Шланг дозвонился до квартиры Сомовых, мать не вышла из комнаты сына, и Джек не смог мне толком объяснить происходящее: пришлось делать вид, что разговаривает с приятелем. Единственное, что удалось выяснить нам со Шлангом, что армия единственный вариант избежать суда, за исход которого никто не мог ручаться. Да и суд почти что автоматом ставил крест на его будущей карьере в органах.
— Вот только реветь не надо! — напустился на меня Шланг.
А тетя Света бросилась заваривать мятный чай и искать по дому валерьянку.
— Пушечным мясом его точно никуда не отправят! Отец договорится.
Я была уверена, что дядя Володя договорится как-то иначе, а меня даже свидетелем не вызвали… Только зря, получалось, с родителями переругалась. Лучше бы и дальше шифровались! Хотя тогда я бы не смогла его даже обнять на прощание. Знала бы, что это прощание навсегда, не заливала б его новую форму слезами, а так меня всю жизнь преследовал горький привкус первой любви…
— Мама, а что такое шифруешься? — прервала соленые воспоминания Женечка, перевирая новое для себя слово.
Я не успела ответить — Сомов первым открыл рот, который лучше бы держал на замке:
— Это когда ты делаешь что-то, что мама запретила тебе делать, так, чтобы она об этом никогда не узнала. Плохое такое слово… Ты не должна его употреблять.
Боже — она ведь повторит сейчас окончание твоего поучения, Идиот с большой буквы и с пустой башкой!
— Ты хотел с собакой погулять?
Я встряхнула поводок, на конце которого уже болталась собака, перед наглой рожей Сомова, и он принял и поводок, и мои пальцы, но я вырвала руку.
— Иди с ним! — бросила я обоим кобелям, от которых избавилась бы навсегда с превеликим удовольствием: оба друг друга стоили и вместе бы не пропали!
Но сгиньте уже хотя бы минут на десять… Дайте выдохнуть, пока полностью не задохнулась от непрошенных воспоминаний и неприглядной действительности.
— А ты? А вы? — опешил Джек и взглянул на Женечку, явно ища поддержку.
— А мы пойдем кормить Ярослава, — на сей раз опередила я дочь с ответом и вопросом, который читался в ее глазах: надеюсь, она все же переживала за нашу собаку, а не за чужого дядю.
— Мы быстро!
— Можете не спешить…
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Не знаю, что прочел в моем взгляде Джек, но быстро отвернулся и чуть не свернул Берьке шею, который был недоволен в квадрате: снова спускаться по жуткой лестнице, да еще с незнакомым дядькой.
— Он со мной не идет!
А Берьку действительно не сдвинешь с места — наверное, как любого мужика, который решил настоять на своем…
— Мама, я пойду с ним. Со мной Берька не будет бояться.
Боже, она же так и букву «р» научится выговаривать — только бы пойти с дядей Женей! Да что же в нем такого? И почему я вышла тогда к нему ночью? Ведь прекрасно ж понимала, чем это для меня закончится и что после этого начнется. Потому что хотела? А просила его остановиться, потому что боялась родителей? Или внутренний голос подсказывал мне, что это не мой человек, но я его не слушала… Не слышала, потому что Джек нагло заткнул его поцелуем.
А зачем сейчас потащил меня огородами? Чтобы напомнить, что был у меня первым? Будто такое забывается…
— Мы быстро…
Да, быстро… Он быстро стал мужчиной, а я вот женщиной не стала до сих пор. Все произошло слишком быстро и слишком рано, когда я еще не разобралась, дружу с соседским мальчиком или все же люблю его. Но ведь спор нужно было выиграть… Да и вообще мальчикам это интересней, чем девочкам… Девочки понимают, чем им это грозит, а мальчикам — плевать. Ну узнают родители, и что такого? Мы уже, типа, взрослые…
Я тогда не сомневалась, что утром по моему убитому виду мама обо всем догадается. Катька вот не спала — на мое счастье туалеты тогда были на улице — соврала, что мне плохо, зеленых яблок наелась… А ведь лето было уже на исходе, и уедь мы с дачи пораньше, ничего бы у меня с Сомовым и не было…
  
23. Фигня
  
Усыпленная таблетками головная боль вернулась, как только мое бренное тело вернулось в дом и глаза узрели сына с куском хлеба в зубах. Боже, как я орала! Маленького ребенка в доме нет, так что большой ребенок может получить по самое не балуй! И еще авансом, потому что прекрасно понимала, что толку от моего крика ноль: сейчас отберу бутерброд, завтра он стащит два!
— Какая тебе разница, что я жру! — ответил Ярослав с такой же яростью, с какой накинулась на него я. — Тебе масла жалко? Я бы и в кашу его положил!
Лекцию о том, что щи и каша — пища наша, он слушать не будет, да и у меня нет сил ее повторять по сотому разу. Проще швырнуть на стол полную тарелку и закатать в лоб ложкой… Или хотя бы стукнуть ею по столу.
— Чтоб все съел!
— А то что?!
Вопрос задан с вызовом, а я и не думала о наказании, поэтому просто буркнула:
— Ешь!
И уже спокойнее ответила, где Женька. Где, где? С другим Женькой!
— А что ему здесь надо?
Этот вопрос Ярослав задал не с вызовом, а с детской заинтересованностью, которая мне не очень понравилась. Да мне ничего сейчас не могло понравиться, потому что я не могла докопаться до истинной причины прихода Джека. При наличии Киры, как совесть позволяет спорить на другую бабу? Значит, не спорил. Значит, просто пришел… Полюбопытничать или ностальгию лечит — может, нужно понять и пожалеть? Если простить до сих пор не получается. Ну, или признать, что совести у него нет…
— Зашел проверить, вру я или не вру, говоря, что в мужской помощи не нуждаюсь… — усмехнулась я своим мыслям.
Я не вру. А вот он точно врет. Хоть в чем-то да врет!
— Не поверили, что ты сумел подключить стиралку.
— Я и гамак тебе повешу…
Иногда детей стоит хвалить — пусть и авансом. Даже если причина для похвалы ужасна — посторонний дядька в доме. Джек — это же не ты, я успела морщины разглядеть и походка стала грузной. Евгения Сомова от Джека отделяют двадцать лет. Целых двадцать лет. Целая жизнь, которая у каждого своя. Это не он, так чего я так нервничаю в его обществе?
— Сначала кашу съешь и тарелку ополосни. И в посудомойку поставь.
Мне б самой поесть, но живот по-прежнему крутит, так что лучше запустить кофейную машину и отрезать маленький кусочек сыра-бри, который я забрала из московского холодильника, чтобы не выкидывать. Никто в доме такое не ест, кроме меня, да и того дома для меня больше не существует. Если и переступлю его порог, то лишь в качестве гостьи и… Да, скорее уж как сопровождающее детей лицо.
— Где молоток? — задал Ярослав вопрос мужским голосом.
Еще не ломается — это он сам ломается, во взрослого играет. Да что может быть лучше — его разрушительную энергию да в мирные строительные цели! Пусть кофе так и стоит на столешнице нетронутым, но лед отношений с сыном тронулся, дорогие мои присяжные заседатели из числа неугомонных соседей, которым всегда больше всех надо.
— Куда тебе это надо?
На простой вопрос ответ непростой. Дом внутри хоть на вид и просторный, да не покувыркаешься в воздухе, а аэройога не приемлет жертв в виде отбитых до синяков локтей. Оставалось заполнить собой открытое пространство не застекленной веранды. Потолочные балки на вид довольно прочные — они новые, не полувековая рухлядь. Ярослав положил молоток на пол, взял в руки телефон.
— Мам, как эта фигня называется?
Но меня отвлек от ответа Берька, обиженно ткнувшись мне в ногу. Явился без поводка. И за ним явился поводок, который протянула мне дочь, а Джек протянул руку к телефону:
 
— Анкер это называется. Тебе зачем?
Ярослав выхватил телефон из чужих рук и сунул в карман.
— Гамак для мамы подвесить. Мам! — обернулся он уже ко мне. — Этой фигни в комплекте нет.
— Эта фигня анкером называется, — повторил Джек. — Как бы парню в твоем возрасте знать такие слова не помешает.
Ярослав глянул обидчику в лицо — открыто, и я почти уверилась, что он нахамит незнакомому человеку, хотя никогда подобного себе не позволял. Но его и учить никто никогда не лез.