Москва криминальная

— А этот бугаи из соседней камеры чего здесь делает? — спросил он вечером у своего соседа, уже прожившего в ночлежке больше двух месяцев.
— Меньше будешь знать, крепче будешь спать, — сказал как отрезал тот. А потом шепотом добавил: — Еще раз задашь такой глупый вопрос, окажешься на улице. Причем тебе повезет, если останешься живым.
Больше вопросов Николай не задавал, но вот за чеченцем наблюдал. Между собой в ночлежке его называли Беслан, но задавать какие-то другие вопросы боялись. Тот действительно внешне не выглядел бомжом. Ни дать ни взять бизнесмен средней руки. Мельком услышал Николай и о том, что сюда он приехал из Чечни для закупки оружия.
Так это или нет, узнать было нельзя, но что здесь что-то не так, было видно даже невооруженным глазом. Беслан спокойно мог подниматься в кабинет администратора и директора. Да и в тетради учета, которую мельком увидел Николай в комнатке милиционера, этот чеченец проходил как… Казаков Степан Кузьмич, 1969 года рождения, уроженец города Химки Московской области, холостой, бомж.
А однажды пьяный Беслан появился на пороге его комнаты и громко скомандовал Николаю:
— Так, урка бестолковый, бери два стольника и беги в магазин. Скупай все, что только местным жителям захочется. Устраиваю пир горой. У меня все удалось. Домой еду — к жене и детям. И вас за хлеб-соль и крышу над головой хочу поблагодарить. Директор свое уже получил и теперь разрешил отдохнуть вам.
В своей ладони Николай увидел два стодолларовых банкнота. В обменнике неподалеку от магазина у бомжа даже не потребовали паспорт, а сразу же выдали рублевую наличность.
Огромные сумки он еле донес до гостиницы. Дежурного милиционера на месте не оказалось, и поэтому даже не пришлось что-то объяснять.
Уже под утро, когда вся ночлежка после десятичасового «гудения» расползалась по своим номерам, Николай обратил внимание на невысокого молодого паренька с культей вместо правой руки. Раньше его Николай не видел.
— А ты кто такой? — грубо начал он.
— Степан Казаков, — робко ответил инвалид. — Мне сказали, что я здесь вроде как живу уже около двух месяцев. И даже денег дали. Вот до сегодняшнего дня как раз хватило. А сегодня к вам привезли. И даже место достали.
И новичок зашагал к кровати, на которой до сегодняшнего дня спал Беслан…
— Ну как тебе рассказик о жизни в ночлежке? — улыбается мой знакомый бомж Андрей. — Понимаешь теперь, что там на самом деле происходит. А то, что говорят, мол, все это во благо народа, — чистый бред. Хотя, знаешь, еще у Гиляровского говорилось, что в ночлежке не может быть без криминала. Если не веришь судимому, то познакомлю тебя с Профессором. Он оказался на улице по иронии судьбы. И тоже перекантовался несколько месяцев в ночлежках.
Кличка Профессор действительно ему идет. Сухощавый, высокий, с бородкой клинышком, в огромных очках в роговой оправе, он действительно больше похож на преподавателя вуза. В свои пятьдесят лет Сергей Никифорович имеет не только два высших образования, но и почти двадцатилетний стаж работы в одном из престижных вузов.
В начале 1990 года он познакомился с одной из своих студенток. Влюбился. Наверное, впервые в своей жизни. Ради любви готов был бросить и жену, и двух уже ззрослых детей. Но первичная партийная организация приняла суровое решение — либо он остается в семье, либо лишается партбилета и места работы. Настоящее чувство оказалось сильнее всех партийных ужасов. С кафедры, где ему пророчили большое будущее, ушел с высоко поднятой головой.
Женился. Выписался из своей старой квартиры, переехал к молодой жене. Прописываться не торопился, считал это делом второстепенным. Так безработным и бесквартирным и встретил нашу российскую демократическую революцию 1991 года.
Сергей Никифорович возвратился в вуз, посчитал, что о партийном взыскании можно не беспокоиться, ведь главное — работа. Но к своему удивлению увидел в списке новых «демократических» руководителей вуза все тех же членов партийного бюро. Правда, к тому времени все их партийные билеты уже были уничтожены, как, впрочем, и их принципы.
 
— К сожалению, профессор, ваше место уже занято более перспективными учеными, — объяснила ему причину отказа бывшая инструктор райкома партии, ныне трудящаяся на кафедре. — сами понимаете, новое время, новые требования, и старых замшелых коммунистических догм нам больше не надо. Так что советую вам найти другую работу.
Понял, что ничего в нашем государстве не произошло. Одних коммунистов сменили на их посту другие, но при этом объявили себя демократами. И осталось все как было.
Почти несколько лет перебивался случайными заработками: работал и в коммерческой фирме, и разгружал вагоны, и даже торговал на рынке. А когда его любимая жена сообщила, что ждет наследника, профессор был на седьмом небе от счастья. Вроде бы нашел и хорошую работу, сделал в квартире ремонт, купил супруге подарок на выписку из роддома — золотые серьги с бриллиантами.
Ему позвонили и сказали, что все идет хорошо и что буквально завтра он может стать счастливым отцом. В ту ночь Сергей Никифорович не смог сомкнуть глаз. Почему-то щемило сердце, и он даже несколько раз пил валидол. А около шести часов утра ему вдруг показалось, что произошло что-то страшное.
Профессор выглянул в окно: машина стояла возле дома на стоянке в целости и сохранности, во дворе было тихо. Но его не покидала тревога.
Он с трудом дождался семи часов утра и дрожащими пальцами набрал номер телефона роддома.
— Леонова Наталья Юрьевна? — переспросили на том конце провода. Спустя мгновение медсестра сообщила: — Вас врач вызывает. Приезжайте немедленно.
Профессор гнал свою машину, не разбирая света светофора и не обращая внимания на дорожную разметку и знаки. Его вперед гнала тревога. Что-то случилось с женой.
Выражение лица врача не вызывало сомнения — случилось страшное. Оказалось, что во время родов у его супруги отказало сердце. Ребенка, мальчика, спасти также не удалось.
В тот день он понял, что нет больше смысла жить дальше. Он потерял все…
Через несколько дней после похорон в двери своей квартиры он увидел чужой замок.
Открывший дверь брат его умершей жены сказал, что он теперь эту квартиру забрал себе, а Сергей Никифорович может убираться куда хочет.
— Но у меня там мои личные вещи, мы ведь с Наташей прожили несколько лет, — попытался он объяснить ситуацию.
— У вас нет никаких прав на эту жилплощадь, — сказал как отрезал новый хозяин жилища. — Уходите, а то милицию вызову…
Первое время Профессор жил у друзей, снимал комнату в пригороде. Но деньги быстро исчезли, а работы все не было. А где более-менее платили, то требовали обязательно прописку.
Он начал ночевать на чердаках подъездов старых сталинских домов — там было теплее, да и жителей меньше. А однажды решил повеситься. Соорудил веревку и на чердаке решил свести счеты с жизнью. Но ржавая труба не выдержала. Профессор упал на деревянный пол. И громко разрыдался. Даже смерть от него отказалась…
Потом ему повезло. Патрульная группа доставила его в отделение, а оттуда — в настоящую гостиницу для бомжей. Среди настоящих нищих, живущих рядом с ним, он видел и нескольких ребят, явно никогда не испытывавших горя.
— А это кто такие? — как-то осмелился он спросить у одного из старожилов. — Современные дети Поволжья?
— Хочешь здесь пожить, засунешь свой острый язык в задницу, — посоветовали ему в ответ.
В тот же вечер в душевой кто-то выключил свет и жестоко избил Профессора. Теряя сознание, он услышал слова, сказанные кем-то с гнилыми зубами: «Еще что-то вякнешь, уснешь и не проснешься».
После того избиения Профессору пришлось отлеживаться почти три дня. И больше вопросов он не задавал. Но вот найти своих обидчиков решил.
Ясно, что никто из «детей Поволжья» на это не был способен. Избил его кто-то из своих, так называемых шестерок.
Вскоре Сергей Никифорович уже на сто процентов мог сказать, что били его два здоровых бугая Хряк и Муха из комнаты, где жили ранее судимые. Их он сумел вычислить по двум признакам. Во-первых, этот специфический запах гниющего рта вводил в состояние шока всю комнату, а во-вторых, после того избиения их комната «гудела» по полной программе. Даже с улицы девочек привели. Видимо, кто-то щедро заплатил за то, чтобы закрыть рот Профессору.