Всеблагое электричество

Я незамедлительно обернулся, сдвинул дужку очков на самый кончик носа и оглядел проходящую мимо публику поверх затемненных линз. Не заметил ничего подозрительного и уже собирался вернуть очки на место, как вдруг краешком глаза уловил на плече одного из зрителей странную тень. Она то расплывалась в смутное марево, то приобретала некую долю реальности, но и так и так взгляд соскальзывал с нее, не давая рассмотреть.
Я немедленно ринулся вдогонку за незнакомцем и, без всякого сомнения, нагнал бы его, не подвернись на ступеньке отбитая нога. А так, пока охал от боли и восстанавливал равновесие, странный господин уже скрылся из виду, и меня перехватил Альберт.
— Лео! — удивился он. — Ты куда?
— Уже никуда, — поморщился я, сообразив, что не сумел запомнить ни лица, ни даже одежды странного незнакомца.
Да и что бы я ему сказал? «У вас тень на плече?»
Бред!
— Идем! — поторопил меня поэт. — Начинается забег!
В одной руке у него была зажата стопка билетиков со ставками, в другой — взятый напрокат театральный бинокль, и стало ясно, что Альберт твердо намерен провести время с толком; от его былого скептицизма не осталось и следа.
Мы прошли на ипподром и по вытертым за долгие века ступеням поднялись на второй ярус. Зрителей хватало и здесь, но в силу огромных размеров амфитеатра отыскать свободное место не составило никакого труда; древние строили с размахом, этого у них не отнять.
Перед нами раскинулось настоящее поле; в центре зеленел газон, вокруг него вытянутым овалом тянулась беговая дорожка. Одновременно здесь могло идти до полудюжины спортивных соревнований, неспроста барон де Кубертен настоял на проведении Третьих Олимпийских игр именно в Новом Вавилоне.
Столпотворение тогда царило изрядное…
Небо по-прежнему затягивала серая пелена облаков, поэтому Альберт отмахнулся от предлагавшего солнечные зонтики старика, уселся на каменную скамью и достал фляжку. Свернул пробку, и до меня донесся тонкий аромат кальвадоса.
Я забрал у поэта отделанный пожелтевшей слоновой костью бинокль и задрал голову, разглядывая паривший над ареной дирижабль. Несмотря на порывы ветра, тот висел на одном месте, словно приклеенный; весь ипподром был оттуда как на ладони.
— Лошади бегают по земле, не по небу, — напомнил Альберт, сделав очередной глоток.
— В курсе, — буркнул я и перевел бинокль на ложу для почетных гостей.
Елизавета-Мария фон Нальц сидела там рука об руку с племянником министра юстиции, рыхлым юношей в костюме ценой в полдюжины моих, и сердце заныло, будто его проткнули ржавой иглой.
— И по ложам для богатеев лошади тоже не бегают, — усмехнулся поэт, проследив за моим взглядом.
Я оторвался от бинокля, выразительно глянул на приятеля и спросил:
— Много денег просадил на ставках?
— С чего ты взял, что я их просадил? — возмутился Альберт, задетый моим выпадом за живое. — Да я только с Адмирала все остальные ставки отобью, а он точно придет первым!
— Верный фаворит? Кто подсказал?
Поэт лишь многозначительно фыркнул, забрал бинокль и принялся следить за сорвавшимися с места лошадьми. С невероятной скоростью основная группа пронеслась мимо нас; тогда я толкнул поэта в бок и поинтересовался:
— Ну что?
— Адмирал выставлен на следующий забег, — сообщил Альберт, не отрываясь от окуляров.
— Да ну тебя! — отмахнулся я и покачал головой: — Как можно доверять свои деньги неразумным тварям и наездникам, главным достоинством которых является малый вес?
— Напомни, Лео, кто вытащил меня сюда?
— Интересуюсь с целью поддержать беседу.
— Ах так! — Поэт принял вызов и без малейшей заминки парировал: — Игроки в кости и рулетку куда больше полагаются на случайности, нежели завсегдатаи бегов. Те смотрят на лошадь, смотрят на жокея. Изучают статистику, выясняют, в каком состоянии подошли к гонке всадник и скакун. Как они ладят друг с другом, как работают против выставленных на забег конкурентов. Это целая наука, друг мой. Целая наука!
Я рассмеялся.
— Но занимается всем этим какой-то жучок, который не постеснялся содрать с тебя и еще дюжины простаков пару десяток за якобы верную ставку.
 
— Пятерку, всего лишь пятерку, — поправил меня Альберт. — И ставка действительно верная, Адмирал придет первым.
— Ты выкинул деньги на ветер и скоро в этом убедишься.
— Пари? — предложил поэт.
— Было бы бесчестно с моей стороны усугублять твои потери, — отказался я. — Смотри, уже выводят лошадей.
Альберт вновь приник к биноклю, потом сунул его мне.
— Ты только посмотри на этого красавца! Он просто обречен на победу!
Я взглянул и невольно проникся уверенностью приятеля. Адмирал впечатлял, жгуты мускулов перекатывались под лоснящейся шкурой грациозного животного, движения были плавны и уверенны.
— Позволь! — Поэт забрал бинокль и замурлыкал себе под нос неразборчивую песенку. Потом пихнул меня в бок и кивнул на арену. — Нет, ты только посмотри!
— Да смотрю я, смотрю, — пробормотал я без особого, впрочем, энтузиазма.
Старт! Лошади сорвались с места, и вперед сразу вырвался Адмирал. Он несся подобно ветру и после второго поворота опережал ближайшего преследователя более чем на два корпуса.
— Давай! — заорал Альберт, когда скакуны проносились мимо нас. — Жми! Быстрее!
А вскоре добавил еще пару слов, целиком и полностью нецензурных.
И было от чего!
Бежавший на вторых ролях жеребец с белой отметиной на лбу неожиданно прибавил и начал сокращать отделявшее его от фаворита расстояние. Жокей в черном шлеме и красном камзоле приник к его спине, словно приклеенный.
— Беги, черт тебя дери! — взвыл поэт. — Беги!
Но вот уже отставание сократилось до половины корпуса, затем лошади помчались ноздря в ноздрю, совершили очередной поворот, и Альберт вновь прилип к биноклю.
— Шевели копытами, старая кляча! — зло бормотал он себе под нос, временами перемежая призывы такими заковыристыми словечками, которые заставили бы озадаченно почесать затылок и портового грузчика.
А потом поэт вскочил на ноги, размахнулся и запустил в воздух билеты со ставками, и я ободряюще похлопал его по плечу.
— Денежки на ветер?
— Аргентум! — простонал Альберт. — Лео, ты видел это? Аргентум обошел Адмирала как стоячего!
Я не стал сыпать приятелю соль на душевные раны, просто забрал у него бинокль. Посмотрел на ложу для важных гостей и на миг просто опешил, когда показалось, будто встретился взглядом с Елизаветой-Марией. Быстро опустил бинокль и перевел сбившееся дыхание.
Елизавета-Мария, должно быть, смотрела куда-то в сторону. Не на меня. Она давно уже позабыла о существовании нескладного детектива-констебля, давно выбросила его из головы. Главный инспектор прав — я ей не пара.
И все же я мог бы невзначай перекинуться с ней парой слов. Даже нашел бы повод для этого, вот только охочие до сенсаций газетчики клюнули на мнимое возвращение Прокруста и задвинули статью о музе-убийце в раздел криминальной хроники.
Проклятье!
Настроение враз испортилось, я взглянул на хронометр и спросил:
— Альберт, ты идешь?
— А? Нет! Еще три забега! — отозвался мой излишне азартный приятель, перебирая билеты с оставшимися ставками.
— Мне пора. Увидимся.
— До встречи! — отмахнулся поэт и приложился к фляжке с кальвадосом, но сразу опомнился: — Лео! Заходи завтра! Обязательно! Слышишь?
— Слышу, — ответил я и принялся осторожно спускаться по скользким ступеням на нижний ярус. Нога болеть меньше не стала, и любой неосторожный шаг грозил закончиться падением, столь же нелепым, сколь и болезненным.
Но обошлось. Даже равновесия ни разу не потерял.
А потом, уже выйдя на площадь перед ипподромом, я вдруг почувствовал неладное, недоуменно обернулся и опешил от неожиданности, лицом к лицу столкнувшись с Елизаветой-Марией.
Моей Елизаветой-Марией, суккубом!
Меня аж передернуло от возмущения, но скандала я устраивать не стал.