Всеблагое электричество

Владелец салона приглушенно выругался и потер грудь с левой стороны.
— Легко вам говорить! — скривился он. — Если я не отдам паспорта, меня пришьют!
— Вы отдадите паспорта и будете жить долго и, возможно, даже счастливо, если только не наделаете глупостей.
Я поднялся из-за стола, надел пиджак и сунул паспорта в боковой карман.
— Постойте! — всполошился фотограф. — Но как же так?!
— Во сколько вы открываетесь?
— В десять.
— Буду к открытию, — пообещал я. — Если за паспортами придут раньше, попросите немного подождать. Рассказать о моем визите будет не самым умным поступком с вашей стороны. Поверьте, ничем хорошим это не закончится.
— Что помешает мне просто исчезнуть?
Я обвел рукой помещение.
— И бросить все это великолепие и ваших… моделей из-за людей, которых вы даже не знаете? Глупо. Хотя… если подумать и разобраться… а так ли важно ваше участие? Какая разница, кто отдаст паспорта?
Намек не остался незамеченным; владелец салона переменился в лице и поспешно открыл верхний ящик, но достал оттуда не разряженный револьвер, а всего лишь аптечный пузырек.
— Что с ними будет? — спросил он, положив под язык крупную белую таблетку.
— Их не арестуют, — просто ответил я. — Вас должно волновать только это.
— Годится… — удовлетворился таким ответом фотограф и, невесть с чего воспрянув духом, резко махнул рукой. — Убирайтесь с моих глаз!
Я не стал просить себя дважды и вышел за дверь. Встав на углу, внимательно оглядел перекресток и задумчиво постучал по выгоревшему на солнце рекламному щиту у крыльца салона, затем пропустил паровую повозку с заваленным мусором кузовом и отправился в пивную, где утром приметил кабинку с телефонным аппаратом. В надежде на лучшее позвонил оттуда в дом Альберта Брандта, но — черта с два! — состояние Софи заметно ухудшилось.
Я выругался и едва не рассадил трубку о стену, к счастью, вовремя сдержался и аккуратно повесил ее на рычажки.
Не стоит давать волю чувствам. Не стоит…
 4 
Надежда, что Альберт просто ударился в панику и сгустил краски, развеялась, как только переступил порог спальни. Там даже запах изменился, стал не просто затхлым, а каким-то неприятным и даже отталкивающим.
Пахло… смертью?
Ну нет, скорее все же болезнью. Тяжелой болезнью, чумой и лихорадкой вместе взятыми. Понятия не имею, откуда взялись такие ассоциации…
— Не знаю, что делать! Просто не представляю! — прошептал Альберт, опасаясь разбудить Софи.
Та больше не металась во сне, дыхание стало размеренным, очень редким и неглубоким. Я склонился над кроватью, поправил простыню, заодно проверил правую руку. Кожа оказалась холодной вплоть до середины плеча.
Я выпрямился и посмотрел на часы. Половина шестого.
— Доктор еще не приходил?
Поэт покачал головой.
— Нет. И даже не звонил, — вздохнул он и предложил: — Может, вызвать кого-нибудь другого?
— Подождем, — ответил я и уселся в кресло.
Порча — не та болезнь, которую лечат в больницах. При подозрении на магическую заразу человека помещают в карантин, а там уж как повезет. Выживет — хорошо, а нет — тоже невелика потеря, в крематорий очередей нет.
Искать целителя? Нарвешься или на шарлатана, или на провокатора Третьего департамента. Тут нужны связи…
Альберт покачал головой, сходил за стулом и поставил его напротив моего кресла. Так мы и сидели в полнейшей тишине, пока снизу не донесся стук в дверь. Поэт немедленно сорвался с места и выскочил из спальни. Вскоре он вернулся в сопровождении доктора Ларсена. Тот оказался изрядно запыхавшимся, светлые волосы растрепались и слиплись от пота.
— Тысяча извинений за опоздание! — произнес Ларсен, взгромоздив саквояж на журнальный столик прямо поверх стопки принесенной мной корреспонденции. — Но случай весьма и весьма нетривиальный. Пришлось изрядно побегать, чтобы раздобыть нужный препарат! Побегать, да…
— Все получилось? — воодушевился Альберт Брандт, зажигая газовый рожок.
— Да! Разумеется! — Доктор раскрыл саквояж, выложил из него на стол немалых размеров стеклянный шприц и стальную иглу. Иглу он протянул хозяину особняка. — Надо прокипятить!
 
Когда поэт вышел за дверь, я взял выставленный на стол пузырек, но вместо обычной этикетки на нем оказалась наклеена бумажка с химической формулой. В науках я был не силен, поэтому спросил:
— Что это, мсье Ларсен?
— Препарат на основе алюминия, точнее, его оксида.
— О-о-о! — протянул я. — Полагаете, алюминий выжжет порчу?
— На ранних стадиях такое вполне возможно. На эту тему была большая статья в «Медицинском вестнике» за прошлый месяц.
Алюминий получили в чистом виде относительно недавно, и на него не действовали никакие заклинания, но мне еще не доводилось слышать, чтобы этот металл оказывал на магию какое-либо нейтрализующее воздействие.
Я вернул пузырек на место и уточнил:
— А почему именно инъекция? Можно дать с питьем…
— На это нет времени, заболевание прогрессирует чрезвычайно быстро! — отрезал доктор и откинул простыню с руки Софи. — К тому же посмотрите… — Он провел пальцем по предплечью, отмечая потемневшую вену. — Зараза распространяется по кровеносным сосудам. С помощью инъекции мы либо полностью выжжем порчу, либо серьезно замедлим ее распространение по организму.
— Уверены?
— Это наука. Наука сильнее магии. Даже не сомневайтесь, да…
Мне показалось, что доктору просто не терпится провести эксперимент, но высказывать этого предположения вслух не стал. К тому же в спальню вернулся с кастрюлькой кипятка Альберт Брандт.
Ларсен протер ладони спиртом, затем пинцетом выловил из воды иглу и ловко насадил ее на шприц. Наполнил его препаратом, стравил воздух и склонился над кроватью.
— Ну-с, приступим… — пробурчал себе под нос доктор, перетянул плечо Софи жгутом и потребовал: — Отойдите со света!
Впрочем, выискивать вену никакой необходимости не возникло: она явственно выделялась под белой как мел кожей. Ларсен воткнул иглу, распустил жгут и слегка потянул на себя поршень. Когда жидкость смешалась с кровью и стала бледно-розовой, доктор надавил, и препарат начал поступать в вену.
Поначалу ничего не происходило, затем Софи заворочалась на кровати, и сразу ее выгнуло дугой, словно Ларсен не укол сделал, а затеял обряд экзорцизма! Вскинутая рука угодила доктору в лицо, он отшатнулся и зажал ладонью разбитый нос; шприц упал на пол и разбился. Софи в судорогах задергалась на кровати и зашлась в беззвучном крике, но стоило только нам с Альбертом навалиться на нее, моментально обмякла.
— В сторону! — крикнул Ларсен, растолкал нас и принялся делать Софи искусственное дыхание. Какое-то время у него ничего не выходило, а потом кузина хрипло втянула в себя воздух и наконец, к неописуемому нашему облегчению, задышала самостоятельно.
Доктор зажал кровоточивший нос платком и предупредил:
— Могут понабиться компрессы.
— Какого дьявола здесь происходит?! — не выдержал тогда Альберт.
— Просто индивидуальная непереносимость препарата. Индивидуальная, да…
— Хватит морочить мне голову! — рявкнул поэт. — Что здесь происходит?! Говорите!
Бесцветно-серые глаза поэта засветились, от его слов у меня заломило виски. Альберт воспользовался своим талантом сиятельного, и у доктора не было ни единого шанса ему противостоять.
— Это… это порча, — против своей воли, промямлил Ларсен.
— Какого дьявола?! — рыкнул Альберт.
Я не выдержал и потребовал:
— В коридор! Немедленно!
Поэт посмотрел сначала на меня, потом на Софи и указал доктору на дверь.
— Продолжим в гостиной.
Они вышли, а я ботинком задвинул под кровать осколки стекла и потрогал лоб Софи. Тот оказался сухим и горячим. Пришлось смочить в тазике компресс и уложить его на голову кузине.
Простыня на ее груди продолжала размеренно вздыматься и опадать, в бледное лицо понемногу стал возвращаться румянец. Пусть болезненный и лихорадочный, но все же румянец. Это позволяло надеяться на то, что введенной дозы окажется достаточно, но, когда минут через десять в спальню вернулся благоухавший свежим ароматом коньяка доктор Ларсен, он моих упований не разделил.