Всеблагое электричество

Тот вышел от Софи минут через пятнадцать мрачнее тучи.
— Ну что? — хором спросили мы с Альбертом.
Ларсен лишь поморщился в ответ и неуверенно откашлялся.
— Будьте добры воды, — попросил он после этого.
— Может, вина? — предложил поэт. — Или миссис Харди может заварить чай.
— Воды. Лучше воды, да…
Брандт отошел к буфету, а я спросил, до предела понизив голос:
— Все плохо?
Доктор взглянул мне в глаза и столь же тихо ответил:
— Никогда с таким не сталкивался. Общая слабость, боли, судороги, слуховые галлюцинации. У вас в роду ничего подобного раньше не случалось?
— Нет, — покачал я головой.
Вернулся поэт со стаканом воды.
— Так что скажете? — пожелал выслушать он диагноз, после того как доктор утолил жажду.
— Пока рано делать выводы. Я проконсультируюсь у коллег и приеду… скажем… — Ларсен достал из жилетного кармана часы и откинул крышку. — В четыре часа. В четыре, да. Пока симптоматика указывает на отравление, но некоторые моменты меня, честно говоря, смущают.
Альберт Брандт полез за бумажником и уточнил:
— Сколько мы вам должны?
Доктор Ларсен от оплаты отказываться не стал; впрочем, как не стал и задирать расценки.
Когда он спрятал деньги в портмоне, я спросил:
— Могу я поговорить с кузиной?
— Это едва ли получится, — ответил Ларсен. — Она приняла успокоительное и проспит несколько часов. Но кому-то и в самом деле лучше находиться при ней и менять компрессы.
— Я все сделаю! — вызвался Альберт Брандт, и доктор фыркнул.
— Когда вы последний раз спали, голубчик? — поинтересовался он, вновь достал часы и цепко стиснул запястье поэта большим и указательным пальцами. — Пульс ни к черту! Вам надо отдохнуть. Отдохнуть, да…
— Я не смогу заснуть! Только не сейчас!
— Сможете, голубчик! Сможете, да. И не спорьте! Я дам вам чудных капель…
Сколько Альберт ни протестовал, Ларсен заставил его принять микстуру и сесть в кресло. Когда доктор отошел ко мне, поэт уже умиротворенно посапывал, забывшись в полудреме.
— Что еще мне надо знать? — придержал я Ларсена за руку, не давая ступить на лестницу. — Это и в самом деле отравление? Ваша реакция…
— Есть подозрение на порчу, — огорошил меня доктор.
— Кто-то проклял Софи?!
— Возможно. Надо кое-что проверить, да. Обратите внимание на ее правую руку.
— Что с ней не так?
— Наблюдается некоторое почернение. Нехороший признак, но лишь косвенный. Присмотрите за ней, пока я не вернусь.
— Хорошо, — пообещал я, отпуская доктора.
Ларсен спустился на первый этаж, а я отправился к Софи. Та лежала на кровати в погруженной во мрак спальне и беспокойно ворочалась в забытьи. На фоне растрепавшихся черных волос лицо казалось белоснежно-белым, а хриплое и прерывистое дыхание вырывалось из груди с таким трудом, словно каждый вздох мог стать последним.
Мне сделалось не по себе.
Окна с распахнутыми настежь рамами были закрыты шторами, и хоть плотная ткань заметно колыхалась из-за сквозняков, воздух в комнате показался затхлым и спертым.
Я снял со лба Софи полотенце, смочил его в стоявшем у кровати тазике и вернул компресс обратно. Кожа кузины была сухой и очень горячей.
Внизу хлопнула входная дверь, и вскоре в комнату заглянула экономка поэта.
— Сделать вам чаю? — предложила она с заметным английским акцентом.
— Благодарю, мадам, — улыбнулся я в ответ. — Буду очень признателен.
Миссис Харди скрылась в коридоре, а я опустился на стул рядом с кроватью и взял Софи за руку. Ладонь показалась на удивление холодной, а тонкие пальцы едва гнулись. Я потрогал другую кисть, но с той все было в порядке. Даже показалась слишком уж горячей.
Неужели на кузину и в самом деле навели порчу?
Я вытянул правую руку Софи из-под простыни, пригляделся к предплечью и сразу понял, что именно насторожило доктора. Потемневшие кровеносные сосуды. Неприятный на вид «браслет» охватил запястье, а вверх по руке от него уходили длинные, бледные пока еще отростки. Там, куда они не дотянулись, кожа была лихорадочно-горячей, а ниже — холодной-холодной, будто конечность покойника.
 
Меня бросило в дрожь.
Опустившись в кресло, я вытащил из кармана стопку прихваченной с собой корреспонденции и с горькой усмешкой кинул ее на журнальный столик. Сейчас Софи точно не до просроченных счетов…
Вернулась миссис Харди, выставила чайник, молочник, корзинку с песочным печеньем и вазочку с кусочками рафинада. Я поблагодарил экономку, налил себе чаю и откинулся на спинку кресла, не став добавлять ни сливок, ни сахара.
Вновь взглянул на часы и досадливо поморщился: фотосалон давно открылся, а у меня не было никакой возможности съездить туда и поговорить по душам с хозяином. Софи я бросить не мог. Никак не мог. Глупо, но что есть, то есть.
Я отпил чая, зажмурился и помассировал виски.
Едва ли порчу навел Анри Фальер, у них с инспектором Остриджем был совсем другой план. Скорее уж начал действовать неведомый покупатель. Если кто-то выложил сто тысяч аванса под одно лишь честное слово, он не остановится ни перед чем, чтобы получить свое. И еще оставался хозяин огненного ифрита. Этот точно не чурался темной волшбы.
Или же это — один и тот же человек? Возможно, что и так. Фальер умер далеко не сразу, он мог выдать мучителю, у кого намеревался выкупить треклятые бумаги.
Дьявол! Но зачем понадобилось наводить порчу?! Почему не начали с угроз и предложений, от которых невозможно отказаться? Потеряли терпение? Или это ответный ход тех, кто не желает, чтобы изобретение Дизеля увидело свет? По какой-то причине ведь от него решили избавиться!
Но зачем тогда наводить порчу? Обычно предпочитают более быстрые и действенные методы. Бомба в окно, нож под ребра, выстрел в спину. Зачем усложнять?
Из-за интереса Третьего департамента? Возможно, но вовсе не уверен, что это действительно так…
Софи застонала в забытьи, и я поспешил заново смочить компресс и вернуть его на девичий лоб. Потом с обреченным вздохом опустился в кресло, взглянул на часы и едва удержался от ругательства. Время утекало, как вода сквозь пальцы. И это просто убивало!
Если порчу и в самом деле навели из-за бумаг изобретателя, то жизненно необходимо отыскать налетчиков и вытрясти из них награбленное. А вместо этого я прикован к кровати Софи! Где этот чертов поэт, когда он так нужен?!
Я шумно выдохнул, заставляя себя успокоиться, и будить Альберта не пошел. Выспится нормально, тогда и сменит меня. А сейчас какой от этого зомби толк? Никакого.
И я вновь налил себе чаю.
 3 
Альберт Брандт заглянул в спальню уже в четвертом часу. После микстуры Ларсена он никак не мог окончательно проснуться, зевал и тер глаза. Потом допил мой чай и спросил:
— Как она?
— Без изменений, — ответил я, поднимаясь на ноги. — Мне надо отлучиться. Вернусь, как только смогу.
— Хорошо, Жан-Пьер. Конечно, иди. Только попроси миссис Харди принести еще чаю.
Поэт присел на краешек кровати и поправил сбившуюся простыню. Я не стал ничего говорить о почерневшей руке и спустился на первый этаж.
Экономка обнаружилась на кухне; она очень внимательно и аккуратно наливала в рюмку коньяк, словно отмеряла необходимую дозу лекарства.
— Бессонная ночь? — предположил я.
Миссис Харди посмотрела на меня и вздохнула.
— Как это у вас говорят? А! Дежавю!
— С женой мсье Брандта тоже приключилось нечто подобное? — забросил я удочку.
— О нет! Бедняжка угасала постепенно. И это было хуже всего. Но вот снова несчастье! Не удивлюсь, если господина поэта прокляла одна из этих театральных вертихвосток! Все они там ведьмы похотливые!
Увы, прокляли вовсе не Альберта…
Я вздохнул, передал просьбу поэта насчет чая и вышел из дома.
Денек выдался погожий, солнце жарило изо всех сил, а ветер стих. Брусчатка раскалилась от зноя, воздух над ней колыхался, словно марево над песчаными барханами в пустыне. И все же я отправился в фотоателье пешком. В Старом городе не прокладывали линий паровиков, да и станции подземки попадались редко-редко, поэтому на общественном транспорте пришлось бы делать немалый крюк, да еще стоять в бесконечных пробках и заторах. Поймать же в этих путаных переулочках извозчика было задачей и вовсе не реальной.