Всеблагое электричество

Когда удалось отлипнуть от мостовой и оглядеться, всюду валялись разбросанные ударной волной люди, но серьезно пострадала лишь стоявшая за оградой охрана. Меня самого контузило, в ушах стоял сплошной звон, да еще горела огнем обожженная пороховыми газами кожа на боку, где в пиджаке обнаружилась длинная узкая прореха.
Я попытался встать с брусчатки, но тотчас навалилось головокружение, а в глазах посерело, и пришлось остаться на холодных камнях. Звуки так и не вернулись, краски померкли, и происходящее виделось дурным черно-белым фильмом: одни горожане пьяными движениями нокаутированных боксеров поднимались с земли, другие в панике разбегались с площади, стремясь поскорее покинуть опасное место. Мало кто задержался оказать помощь пострадавшим при взрыве, и на выходивших к лекторию переулках в один миг образовалась ужасная давка.
Шок. Это просто шок.
«Красин!» — мысль эта молнией промелькнула в голове; я повернулся и увидел, как толстяк тяжело привстает на четвереньки. Из его ушей струилась кровь, в остальном от взрыва он нисколько не пострадал.
Я направил на него вытащенный из кармана «Цербер», но в глазах двоилось, а рука ходила ходуном, и прицелиться не получилось. Анархист заметил меня и страшно оскалился; одной рукой он уперся в брусчатку, другой потянулся за валявшимся в шаге пистолетом.
«Цербер» трижды плюнул огнем — совершенно бесшумно, я лишь ощутил, как толкнулась в ладонь рукоять. Красин вздрогнул и уткнулся лицом в мостовую. Первые две пули угодили ему в бок и плечо, а последняя пробила висок, и по камням вокруг головы начало растекаться кровавое пятно.
Совершенно машинально я поменял съемную кассету пистолета на новую и поднялся на ноги, но к этому времени второго анархиста уже и след простыл. Соколов удрал.
— Сволочь! — выругался я, спрятал руку с пистолетом в боковой карман пиджака и, пошатываясь словно пьяный, зашагал в обход покосившейся, а местами и полностью обвалившейся ограды лектория.
Серьезно пострадавших на площади перед обрушившимся зданием было немного: в основном контуженные горожане разбредались по окрестным улицам самостоятельно, а неотложная помощь требовалась лишь тем, кому не повезло попасть под удар разлетевшихся из окон осколков витражей. Но вот у главного входа, где вырвалась из здания взрывная волна, брусчатка оказалась полностью залита кровью; там валялись переломанные тела и оторванные конечности. Из-за обрушившихся перекрытий подвала правое крыло лектория полностью ушло под землю, и было даже страшно представить, сколько людей угодило в провал мостовой.
Расталкивая счастливчиков, которые не успели попасть в лекторий, я начал пробираться к центральным воротам и вдруг заметил Александра Дьяка, который брел навстречу, зажимая ладонью окровавленный лоб.
— Александр! — крикнул я, но изобретатель меня не услышал.
Я пробрался к старику и обхватил, помогая удержаться на ногах. От соседних домов уже спешили на помощь добровольцы, но я повел Дьяка не в одно из окрестных кафе, где развернулись импровизированные пункты первой помощи, а прямиком к выехавшей на площадь карете «скорой помощи». Санитары побежали за тяжелоранеными с носилками, принимать пострадавших у экипажа остался врач. Александр Дьяк ему серьезно раненным вовсе не показался, но я выгреб из бумажника несколько сотенных банкнот и запихнул скомканные купюры в нагрудный карман халата медика.
— Не заставляйте убеждать вас по-иному, — произнес я после этого, не слыша собственного голоса.
Врач поежился и разрешил уложить Дьяка на одно из свободных мест.
Когда через пять минут карета укатила в госпиталь, а на смену ей приехало несколько новых, я сунул руки в карманы и зашагал прочь, спеша убраться с площади, прежде чем полицейские перекроют соседние улицы и начнут тотальную проверку документов.
Что облавы непременно последуют, я нисколько не сомневался и потому, когда кто-то ухватил сзади за руку, крутнулся на месте излишне резко и лишь в самый последний момент успел сдержать удар уже приподнятого локтя. За спиной оказался вовсе не излишне ретивый констебль, а Елизавета-Мария, суккуб.
 
— Ты здесь что делаешь? — опешил я от удивления.
Елизавета-Мария принялась что-то быстро говорить, но для меня она лишь беззвучно открывала рот. Слух так и не восстановился, в ушах стоял сплошной звон.
— Не слышу! — сказал я ей и немедленно заработал увесистую затрещину.
— Так лучше? — спросила суккуб.
Спросила — и я прекрасно разобрал ее слова. После хлесткой пощечины в голове что-то щелкнуло, и меня вмиг окружила ужасная какофония. Кто-то кричал, кто-то плакал навзрыд, выл и скулил. Неподалеку надрывался колокол пожарной команды, пронзительно свистели полицейские, неразборчиво хрипела тарелка уличного громкоговорителя, и действительность враз перестала казаться жуткой кинохроникой.
Все это происходило здесь и сейчас. И происходило со мной!
Я немедленно ухватил Елизавету-Марию за руку и потащил ее с площади.
— Да подожди ты! — возмутилась суккуб. Ноздри ее азартно раздувались, а кончик языка то и дело пробегал по тонким бледным губам. Человеческие страдания привлекали ее демоническую натуру, и наблюдать за этим было попросту неприятно.
Поэтому я не стал ничего слушать и буквально поволок за собой суккуба, которая вновь вырядилась не слишком подобающим для приличной дамы образом. Нет, блуза и велосипедные штаны-блумеры нареканий не вызывали, но красная косынка и рыжая кожаная куртка смотрелись предельно провокационно.
— Да куда ты меня тащишь?! — возмутилась Елизавета-Мария уже в переулке. — Я оставила коляску на другой стороне площади!
— Не кричи! — потребовал я. — Меня один раз уже сегодня контузило!
— Оно и видно!
— Как ты меня нашла?
— Это было несложно. Мы ведь связаны с тобой, не забыл?
Я несколько раз глубоко вздохнул, отошел с тротуара, по которому то и дело пробегали перепуганные горожане, к стене дома и спросил:
— Что тебе надо?
— Лилиану увезли полицейские! — объявила Елизавета-Мария, и у меня сердце от ужаса остановилось.
Просто взяло и остановилось. Душу пронзил страх, звуки вновь смолкли, а мир посерел. На мгновение показалось, будто я умер, а возможно, я и в самом деле умер, но через растянувшийся на целую вечность миг сердце забилось снова, только уже четче, резче, злей.
Пульс болезненными ударами начал отдаваться в висках, за глазами растеклась невыносимая ломота. Я поднял взгляд на Елизавету-Марию, та невольно попятилась назад.
— Когда? — прохрипел я. — Когда это случилось?
— Около часа назад, — сообщила Елизавета-Мария. — Она только вернулась от родителей.
Дьявол!
Я со всей силы саданул себя кулаком по ладони.
Дьявол! Дьявол! Дьявол!
Ну что мне стоило позвонить и предупредить ее? Почему я даже не подумал об этом?
— Лео! — дернула меня за рукав суккуб. — Лео, успокойся!
Но я не мог успокоиться. Сейчас я мог думать лишь о Лилиане. Из Ньютон-Маркта мне ее не вытащить, но задержание наверняка устроил Бастиан Моран, он мог отвести ее куда угодно. Возможно, еще есть шанс…
— Лео! — рявкнула рассвирепевшая Елизавета-Мария. — Тебе передали записку!
— Что?
— Полицейские передали тебе записку! Вот, смотри!
Трясущимися руками я развернул помятый листок, на нем оказался записан телефонный номер. Телефонный номер — и больше ничего.
Я огляделся по сторонам и в битком набитую аптеку не стал даже заходить, а вместо этого забежал в небольшой отель, где сослался на полицейскую необходимость и потребовал у портье телефон.
Дальше ссылаться на полицейскую необходимость пришлось еще не раз и не два — все линии оказались перегружены срочными звонками, и неизвестно, когда дошла бы очередь до меня, если б на листке не оказался записан один из номеров Ньютон-Маркта.
Трубку поднял Бастиан Моран.
— Говорите! — рявкнул он, не утруждая себя правилами приличия.
Впрочем, удивительно, что у него вообще нашлось время отвечать сейчас на телефонные звонки.