Всеблагое электричество
Впрочем, это вовсе не гарантировало их несостоявшемуся потомству особой красоты.
— Не стоит забывать о наследственности, — напомнил я спутнице. — Дети вполне могут пойти в бабушку или дедушку, а это дает простор для самых невероятных комбинаций.
— Фи, Лео! — разозлилась Лилиана. — Будешь так говорить, расхочу заводить от тебя ребенка!
Я обмер от неожиданности, а Лили легонько пихнула меня под ребра и подмигнула.
— Съел? Вот как говорить мне гадости!
— Больше не буду, — пообещал я и потянул спутницу к окну. Дирижабль медленно и плавно набирал высоту, огни улиц остались внизу, и нам открылся вид на город с высоты птичьего полета. Зрелище завораживало.
Расходившиеся от центральной площади радиальные бульвары отчетливо выделялись в накрывших Монтекалиду сумерках. Дальше шло кольцо линии конки, не идеально правильное, но близкое к тому. Газовое освещение там тоже заменили электрическими фонарями, и полоса света охранным кругом опоясывала город, отсекая подобравшуюся со всех сторон тьму.
— Похоже на пентаграмму, — прошептала Лилиана.
— Скорее, на подожженное тележное колесо! — рассмеялся Брандт, который в выпивке себя не ограничивал и успел пропустить несколько бокалов игристого вина.
Лили за словом в карман не полезла, и они буквально насмерть сцепились, доказывая, чья аналогия более образна и поэтична. Я в споре участия не принимал и молча смотрел в окно.
Электричество сильнее магии, это знали все, но лишь взгляд с высоты птичьего полета на залитый огнями город позволял осознать всю глубину этого утверждения.
«За наукой — будущее…» — Я встрепенулся из-за невесть с чего пришедшей в голову мысли и вдруг понял, что этот тезис только что во всеуслышание объявил хозяин вечера.
— За наукой — будущее! — повторил Джозеф Меллоун и воздел к потолку руку с пузатым бокалом коньяка. — Так выпьем за это будущее! За науку и независимость! Независимость от законов природы, которую она дарит нам!
Все выпили и вновь разделились на отдельные компании, центрами притяжения стали Адриано Тачини и Джозеф Меллоун. Первый повел рассказ о реставрационных работах, второй рассуждал о неминуемом росте биржевой капитализации его корпорации после завтрашнего гала-концерта. Архитектор для наглядности то и дело указывал на раскинувшийся внизу амфитеатр; миллионер ловко жонглировал цифрами с немалым количеством нулей. Благодарные слушатели нашлись и у одного, и у другого.
На общем фоне выделялся неприкаянностью Франц Рубер, который вливал в себя бокал за бокалом и время от времени прикладывался к маленькой серебряной фляжке. Я рискнул предположить, что в ней был абсент.
Альберт Брандт фланировал от одной компании к другой и заводил разговоры, нисколько не смущаясь серьезной разницы в социальном положении между ним и другими гостями. Большинство приглашенных Джозефом Меллоуном господ обладали состояниями как минимум с шестью нулями, но поэт легко находил со всеми общий язык, словно пребывал в привычной для себя богемной среде.
Лилиана утянула меня слушать речь Адриано, хотя, если начистоту, технические подробности оказались для меня слишком сложны, а глазеть на супругу архитектора было, по меньшей мере, неуместно. От скуки спасал лишь вид из окна.
К счастью, вскоре дирижабль пошел на посадку и нас пригласили на выход. К этому моменту окончательно стемнело, и на трапе я невольно вздрогнул, когда в сгустившихся сумерках возникли три белых пятна. Одно висело в воздухе, два других порхали подобно прилетевшим на свет мотылькам.
«Мим!» — сообразил я и отвлекся придержать оступившуюся спутницу, а фокусник наклонился и принялся крутить руками в воздухе, делая вид, будто раскручивает вентиль одного из баллонов.
Спину уколол отголосок чужого страха, и последним спускавшийся из гондолы Джозеф Меллоун зло рыкнул:
— Кто пустил сюда паяца? Уберите его с крыши!
Крепкие парни из охраны оттеснили Невероятного Орландо от баллонов, и никто из гостей не обратил на этот инцидент ни малейшего внимания, а у меня в голове так и завертелись шестеренки.
«Газ! Газ! Газ!» — прокручиваясь, раз за разом скрипели они.
Миллионер испугался, но почему? Даже выпусти фокусник гелий из одного-единственного баллона, серьезной потерей это счел бы разве что конченый скряга, а никак не наш гостеприимный хозяин. Так почему он всполошился?
— А что это вообще за баллоны? — как бы невзначай поинтересовался я у Адриано Тачини, спускаясь по лестнице перед ним.
— На случай падения давления в дирижабле, — объяснил он, — клапаны немного травят.
Логичное объяснение, но меня оно не удовлетворило. И виной тому был страх миллионера. Чего он боялся?
Гелий легче воздуха, отравить им никого не получится. Заложить заряд среди баллонов тоже не выйдет — охрана ее высочества проверит посадочную площадку непосредственно перед прибытием наследницы престола. Неужели заряд уже в баллоне?
Предположение выглядело логичным, но покоя не давало что-то еще. Какое-то полузабытое воспоминание вертелось на самой границе памяти, ухватить его никак не получалось, и это выводило из себя.
Казалось, вот-вот и соберу все кусочки в единое целое, но не собрал.
Прием закончился, гости двинулись на выход. За воротами немедленно полыхнули ослепительными огнями магниевые вспышки. Фотографы поторопились делать фотографии знаменитостей, и, пока они возились с камерами, я успел отвести Лилиану в сторону.
— До завтра? — улыбнулся, подсаживая подругу в дожидавшуюся ее коляску.
— Не хочешь заехать на чай? — удержала она мою руку.
— Увы, — вздохнул я. — Меня ждут дела.
— В такое время?
— Обещал встретиться с одним человеком, а он свободен только вечером.
— Мне уже надо начинать ревновать? — прищурилась Лили.
— Это вряд ли!
Я прикоснулся губами к кончикам ее пальцев, помахал на прощанье и кивнул Томасу Смиту, который маячил неподалеку. Тот убедился, что его заметили, и зашел в бар.
Питейное заведение для приватной беседы нисколько не подходило, но в этом же заключалось его преимущество: наткнуться на общих знакомых было просто-напросто нереально. По крайней мере, я не мог представить себе миллионера Меллоуна и прочих важных господ из его окружения вот так запросто попивающих пиво с простыми курортниками.
Внутри оказалось нещадно накурено, бренчала расстроенная гитара, цыганского вида дамочка заунывно тянула жалостливый романс. Томас Смит занял свободный столик в самом глухом углу и помахал оттуда рукой. Когда я присоединился к нему, нам выставили по кружке сливочного стаута.
— Что-нибудь узнал? — немедленно потребовал отчета сыщик.
Я осторожно пригубил пиво, оценил сложный вкус с намеком на молочные ириски, но пить не стал. Пиво никогда особо не привлекало меня, даже сладкое и слабоалкогольное. К тому же хотелось сохранить ясность мысли.
— Лев! — дернул меня встревоженный Смит. — Не молчи!
— Результаты вскрытия? — спросил я, слегка опуская темные очки. — Они у тебя?
— Сначала расскажи, что удалось узнать!
— Удалось, удалось, — усмехнулся я. — А теперь дай мне заключение о смерти индуса.
— Мы так не договаривались!
— Когда мы договаривались, я не особо рассчитывал отыскать зацепку. Но отыскал. Боюсь, ты убежишь, не дослушав меня до конца.
— Черт с тобой! — сдался сыщик, передвинул свисавший с плеча планшет на колени и принялся возиться с застежками. — Только не тяни! — потребовал он, подавая мне тоненькую стопочку листов, заполненных на печатной машинке.
Я отодвинулся с ними к газовому рожку и пробежался глазами по тексту, благо читать было особо нечего.
«Причина смерти — „удушение“. Орудие убийства — гибкая мягкая лента, не оставившая видимых повреждений на коже. Следы борьбы отсутствуют».
Время смерти коронер определять не взялся, написал лишь, что убили Рошана в день исчезновения. Дальше шли малопонятные медицинские подробности, из них отметил лишь, что индуса задушили непосредственно после приема пищи, поскольку в желудке были обнаружены непереваренные «кусочки белого теста и мясного фарша». Что за экзотическое кушанье и самое главное — в какой именно забегаловке их употребила жертва, никаких предложений не выдвигалось.