О чем молчит соловей. Филологические новеллы о русской культуре от Петра Великого до кобылы Буденног

Как грустен этот мир!
 Время бежит, перо писарей 
 Торопится, 
 Царей 
 Зовет охолопиться... 
И буду я висеть на виле;
А может, позже
Меня удавят те же вожжи,
Какими их давили.
 Смерть! Я — белая страница! 
 Чего ты хочешь — напиши! 
 Какое нынче вдохновение ее прихода современнее? 
 Ранней весной, не осенью, 
 Наше сено царей будет скошено. 
 Разлукой с небом навсегда, 
 Так наземь катится звезда 
Обетом гибели труда.
 Ах, если б снять с небесной полки 
 Созвездий книгу, 
 Где все уж сочтено, 
 Где жизни нить, и плахи нить, и смеха нить 
 В едином шелке 
 Ткало веретено, 
 Покорно роковому игу, 
Для блеска звездных игол.
И показать людей очей корыту
Ее задумчиво-открытую...
Мне станет легче извинить
И палача и плаху,
И даже лесть кровавому галаху.
Часов времен прибою внемля,
 Подкошенный подсолнух, я 
 Сегодня падаю на землю. 
И вот я смерти кмотр [54].
 Душа моя готовится на смотр 
 Отдать отчет в своих делах. 
Что ждет меня? [55]
Кто же такой этот великий князь, приговоренный народным судом к смерти? В хлебниковедении принято говорить об этом образе как обобщенно-аллегорическом, а о сюжете поэмы как символическом изображении всероссийского народного восстания. Между тем поэтическое мышление Хлебникова глубоко исторично и конкретно. Скорее всего, действие этого произведения происходит не в год революции (свержения династии в феврале 1917 года), а в более поздний период «красного террора» (или же эти взаимосвязанные события контаминированы автором). Ко времени создания «Настоящего» большевиками были казнены пять великих князей [56], но лишь один из них, как нам представляется, может служить идеальным идеологическим и биографическим прототипом главного героя поэмы, как бы совмещающим в своей легенде хлебниковские темы истории, смерти и науки.
Я имею в виду просвещеннейшего дядю Николая II, велико­го князя Николая Михайловича (1859–1919) — известного истори­ка Российской империи, председателя Русского Исторического общества, почетного президента Русского Энтомологического общества [57], главу Русского Географического общества, инициатора издания серий российских некрополей (книг памяти) [58] и исторических портретов [59], автора книги по гусиной охоте [60], собеседника Льва Толстого и Александра Керенского.
Великий князь Николай Михайлович придерживался либеральных (конституционалистских) взглядов и пользовался репу­тацией русского «Филиппа Эгалите» — французского принца крови, также принявшего революцию и в итоге окончившего дни на плахе [61]. Он был известен не только своим фрондёрством, но и историческими предсказаниями, отголоски которых могли дойти до Хлебникова (вообще интересы поэта и князя тесным образом пересекались). Например, в начале Первой мировой войны он пророчествовал: «<Д>ля меня ясно, что во всех странах произойдут громадные перевороты; мне мнится конец многих монархий и триумф всемирного социализма, который должен взять верх, ибо всегда высказывался против войны …» [62] За год до революции великий князь опубликовал брошюру о казни пяти декабристов своим дедом императором Николаем Павлови­чем, наполненную трагическими предчувствиями. После свержения Николая II немедленно вернулся в Петроград из ссылки, признал власть Временного правительства и стал инициатором установки памятника казненным декабристам. В мае 1917 года бывший великий князь разочаровался в успешной трансфор­мации России в свободную страну и назвал себя в разговоре с французским послом Морисом Палеологом «висельником». Намеком на Николая Михайловича в поэме Хлебникова может быть и неожиданная энтомологическая метафора (великий князь был обладателем одной из крупнейших коллекций бабочек в России):
 
Нежнее снежной паутины
И снежных бабочек полна,
Над черной бездною ночей
Летела занавесь окна [63].
После большевистского переворота бывший великий князь был выслан в Вологду. 1 июля 1918 года он был арестован и выве­зен новыми властями в Петроград, где содержался в Доме предварительного заключения. Расстрелян он был 24 (по-видимому) января 1919 года у наружной части стены Головкина бастиона Петропавловской крепости вместе с тремя другими великими князьями-заложниками (в этой четверке Николай Михайлович по возрасту был действительно, как говорится в поэме, «самый верхний лист на дереве царей») [64]. Казнь была представлена большевиками как возмездие за «злодейское убийство в Германии товарищей Розы Люксембург и Карла Либкнехта» [65]. Если наша гипотеза верна, то голоса и песни с улицы воспроизводят из­девательские крики толпы («комиссаров смерти»), узнавшей о гибели своих революционных кумиров и жаждущей расправы над последними Романовыми, оставшимися в России [66]. Тема сыноубийства, звучащая в осолдаченной украинской песне, мифологически оборачивается темой тираноубийства и истребления всей царской династии — идеологический ход, отсылающий нас к народной трагедии Пушкина и одноименной опере Мусоргского.
Закономерным ответом обреченного героя на народную песнь являются его финальные слова в поэме:
О, роковой напев судьбы,
 Как солнце окровавило закатом 
Ночные стекла тех дворцов,
А все же стекла голубы!
Не так ли я, воспетый Катом,
 Железным голосом секиры, 
Вдруг окровавлю жажду шири? [67]
В этих стихах слышится не только ритмическая и смысло­вая отсылка к знаменитому пушкинскому обращению к Петру «О мощный властелин судьбы» и, возможно, к монологу ждуще­го казни Андрея Шенье, но и аллюзия на описание цареубийства, ведущего к новому рабству, в оде «Вольность», написанной за сто лет до революции:
          О, мученик ошибок славных,
За предков в шуме бурь недавних
          Сложивший Царскую главу.
Восходит к смерти Людовик
          В виду безмолвного потомства,
Главой развенчанной приник