Новый век начался с понедельника
– «Я, я! Яволь!».
Немец вышел в сени и стал тщательно и как-то по-европейски демонстративно мыть руки в рукомойнике, используя своё, непривычно для селян пахнущее, белое мыло. Анна тоже церемонно и как-то даже кокетливо, словно всё ещё извиняясь перед ним, подала захватчику полотенце. Тот с наслаждением и не спеша, вытерся. Вернувшись, он уже уверенно, по-барски, будто хозяин дома, сел за стол и начал с жадностью уплетать приготовленное Анной. В углу всё не унималась свекровь:
– «Во, басурман, изголодал-то как! Видать и им несладко, поди, было-то от Красной армии?! Небось, досталось?!».
Немец, поначалу, съел с хлебом и солью гусиное яйцо, жадно и с видимым удовольствием запивая молоком прям из крынки, пуская по уголкам рта тонкие белые струйки, сбегающие по подбородку прям ему за шиворот. Этим он вызвал дополнительное раздражение у старухи и лёгкие смешки и улыбки детей, уже вернувшихся из сеней вслед за матерью. Потом гость неумело принялся за картошку в мундире, при этом с наслаждением хрустя солёными огурцами и головками репчатого лука.
Увидев это, уже ожившая, успокоившаяся и осмелевшая свекровь начала с радостью подначивать его, всё ещё крестясь при этом:
– «Спасибо, господи! Защитил ты нас!».
А после короткой паузы, словно оскалившись, перешла в атаку:
– «Давай, басурман, наяривай! Может, пронесёт чёрта! Чтоб ему неповадно было на чужой каравай своё хлебало разёвать!».
Немного утолив голод, немец встрепенулся и, будто что-то вспомнив, пригласил к себе за стол всех членов крестьянской семьи:
– «Бите, бите!».
Дети, всё ещё немного с опаской, но довольно смело и, скорее по привычке, уверенно сели на лавку у стола, взяв каждый в свои ручонки по персональной деревянной ложке. Немец хотел, было рассмотреть диковинку поближе, протягивая руку к ложке Анатолия. Но тот, не поняв намерения непрошенного гостя, быстро убрал руку со стола, вызвав заливистый смех любопытного.
Вконец успокоившаяся мать с улыбкой присела рядом, с нескрываемой любовью поглаживая сыновей по головкам.
Кряхтя и охая, всё ещё что-то причитая про себя, приплелась и свекровь. За столом наступил временный международный мир.
Все, участвующие в процессе, стороны, только что пережившие небольшой стресс, принялись мерно, за обе щеки, уплетать простую крестьянскую еду. Периодически немец окидывал взором всю комнату, словно что-то ища и прикидывая.
Особенно его взор долго задерживался на кроватях, полатях и печке.
Анне невольно пришла в голову мысль, что басурман ищет, где бы её завалить и разложить. А вообще-то он вроде бы и не страшный. Только бы не приставал ко мне и детям. А так, пусть живёт. Никуда теперь от этого не денешься – домыслила она, окончательно успокаивая себя. Но это был ещё не самый страшный день в жизни Анны Петровны Гудиной.
Позже, уже после войны, она вспоминала о другом, действительно самом страшном дне в своей жизни, когда от потрясения увиденным она упала в обморок, и чуть было не лишилась рассудка.
Зимой 1941 – 42 гг., после упомянутого неожиданного освобождения деревни в результате короткого контрудара Красной армии, уже под натиском, в рамках операции «Зигфрид» (позже «Блау»), 4-ой танковой армии Вермахта под командованием генерал-полковника Германа Гота, непосредственно сил 40-го танкового корпуса под командованием Штумме, одно из подразделений нашей армии отступало юго-западнее Воронежа на восток вместе с колонной беженцев, в основном женщин и детей.
Колонна, в которой была и Анна с детьми, уныло плелась по заснеженной, но сильно разбитой дороге.
Впереди их ждал переход через реку. Внезапно, в восточном направлении, пролетели немецкие самолёты, пытаясь разбомбить, прямо на лёд замёрзшего Оскола положенный, разборный мост, и остановить наши войска на его правом, западном берегу.
Однако колонна беженцев, как ни в чём не бывало, продолжала автоматически двигаться в восточном направлении, не подозревая о грядущей трагедии. В этой колонне эвакуировался ещё и детский дом.
И в этот момент, видимо боясь быть отрезанными от своих сил, вперёд, к Осколу, не разбирая дороги и не обращая никакого внимания на людей, резко рванулась наша танковая часть, пытаясь проскочить по этой переправе, пока её не разбомбили немецкие самолёты.
К счастью Анна в этот момент вместе с детьми отошла в сторону от дороги по малой нужде. Это-то и спасло их жизни.
Чтобы дети не видели всего ужаса она, уже падая в обморок, быстро пригнула их юные головки, зарывая прямо в глубокий и рыхлый снег их любопытные лица.
Танки буквально летели, давя гусеницами своих же, советских сограждан, превращая в кровавое месиво тела женщин, детей, стариков.
Очнувшись от щиплющего лицо подледеневшего снега, и толкаемая своими верными птенцами, Анна встрепенулась, заставила себя встать и пойти вперёд на восток к казавшейся спасительной переправе.
Выйдя из сугроба на грязно-бело-чёрную окровавленную дорогу, Анна поначалу не могла идти. Ноги не слушались, болела голова, её тошнило. Слыша стоны и крики ещё полуживых людей, она начала метаться от одного к другому, пытаясь оказать хоть какую-то помощь. Но тщетно.
У неё не было с собой никаких медикаментов, мединструментов и расходных материалов, хотя она на занятиях по начальной военной подготовке хорошо изучила и могла сама умело оказывать первую помощь раненным и покалеченным.
Поняв всю безысходность своей такой помощи изувеченным, она взяла себя в руки и решительно пошла по следам танковых траков.
Глядя почти застывшими глазами только вперёд, а не под ноги, увлекая за собой постоянно спотыкающихся и часто падающих сыночков, на чьих заплаканных лицах надолго запечатлелся страх и ужас от всего ими увиденного, она упорно вела свою семью к заветной и спасительной цели.
К счастью, переправа оказалась почти целой.
Вместе с другими, оставшимися в живых беженцами, Анне с детьми удалось благополучно перебраться на противоположный берег, где их неожиданно посадили в кузов полуторки и повезли в тыл наших отступающих войск. И вовремя.
Вновь налетевшая эскадрилья «Юнкерс-87» из 8-го воздушного корпуса Люфтваффе воздушной армии под командованием Рихтгофена, своим повторным ударом с пикирования всё-таки разбомбила переправу через Оскол, покрошив брёвна и лёд, отрезав тем самым часть нашей пехоты и многих из колонны беженцев, не говоря уже о раненных.
Этот случай коренным образом повлиял на преждевременное рождение Ивана. Ещё во время оккупации мать приняла все меры для сохранения жизни своих сынишек.
Именно это и привело её, в конце концов, однажды зимой, под новый, 1942 год, на ложе своего постояльца – рыжеволосого похотливого немецкого фельдфебеля, долго и безуспешно домогавшегося сочного женского тела. После чего её невольное сожительство с немцем стало постоянным, вызвав косые взгляды догадливых, но не всё понимающих, односельчан.
Фельдфебель со своим солдатами, из обосновавшегося в деревне маленького отряда, терроризировал всё оставшееся население и неоднократно лично шантажировал Анну жизнью и здоровьем её детей.
Она приняла все возможные меры по недопущению беременности. Но в условиях деревни и войны это оказалось недостаточным.
Впоследствии она одновременно презирала и оправдывала себя. Что было, то было.
После контрнаступления наших войск, зимой 1942 – 43 гг., покидая городок Калач вместе с передвижением на запад тыловых служб Юго-западного фронта генерал-лейтенанта Н.Ф. Ватутина, командовавшего до этого Воронежским фронтом, семья полугодовалого Ивана немного оправилась от оккупационных лишений. Николай Фёдорович поначалу, на первое время, пристроил свою давнюю, хорошую знакомую в тыловую службу своей армии, а затем помог разместиться в Воронеже.
Братьям Ивана достались богатые трофеи от отступавших, бежавших от холода и наших войск, немцев, венгров, итальянцев и румын.
