Трилогия Мёрдстоуна
— Хм-м. Пожалуй, дело в том, что лично я считаю — роман жанра фэнтези в первую и главную очередь должен показать альтернативный мир, уникальный и совершенный сам по себе. Со своей собственной динамикой. И если вы начинаете внедрять туда идеи, которые… Ну, если вы используете жанр как аллегорию. Как послание. С этим, мне кажется, всегда была большая проблема. Авторы фэнтези на самом деле всегда привязаны к реальности. Не случайно они, в большинстве своем, либо бывшие преподаватели, либо бывшие проповедники. Поэтому они снова и снова тащат читателя назад, в общечеловеческие социально-политические вопросы или к традиционному образу мыслей.
Он покосился на бдительную Минерву. Ее расширенные от удивления глаза говорили: «Спасибо. Великолепно. Я тебя люблю. И где, черт возьми, ты набрался всей этой хрени?»
— Выходит, — сказала следившая за его мыслью мисс Корнбестер, — «Темная энтропия» лишена посторонних коннотаций?
— Ну…
— Позвольте вам кое-что рассказать, — промолвила Диана, проглотив тарталетку с икрой. — На прошлой неделе я встретилась на одном приеме ни больше ни меньше, как с заместителем пресс-секретаря президента, и он поделился со мной, что в Белом доме «Темную энтропию» считают — и я цитирую более-менее дословно — «мрачным, но своевременным предостережением о неизбежной религиозной, идеологической и военной борьбе между силами Свободы и силами Тьмы и Террора, предупреждением о том, что случится, если мы проиграем в этой борьбе».
— Хвала небесам, — пробормотала Минерва, — словцо от президента. Не каждый день удостоишься.
— Аминь, — заключила Диана. — Кстати, надеюсь, вы не против, что я у вас все канапе съела. Фантастические. Божественные. Сверхъестественные. Рыбные хрустелочки — умереть можно.
Она наклонилась за следующей. Фотограф стоял на стуле у нее за спиной, чтобы получить лучший обзор. Когда Диана потянулась за канапе, он сделал снимок, ставший самым известным из многочисленных портретов Филипа Мёрдстоуна. Воротник и галстук у знаменитого писателя расслаблены, незастегнутая манжета на рукаве рубашки байронически свисает. Локоть покоится на подлокотнике дивана, а подбородок опирается на пальцы правой руки. Пальцы левой руки прижаты к груди. Он выглядит чуть моложе своего возраста. Волосы легонько взъерошены, словно от усиленной работы мысли. Ноги раскинуты в стороны; язык тела предполагает то ли беззащитность, то ли невозмутимость. Выражение его лица столь же загадочно: не то доброжелательное удивление, не то внезапный приступ веселья, не то даже легкая паника. На переднем плане, чуть не в фокусе, затылок и верхняя часть туловища Дианы Корнбестер. Грозный критик «Нью-Йоркского обозрения» тянется вперед, чтобы пронзить рыбный гужон коктейльной палочкой.
В такси по дороге в Нью-Джерси Минерва спросила:
— Мистер Мёрдстоун, вы как, в порядке?
— Как огурчик.
— Уверены, что не слишком набрались? В известном смысле слова.
— Что вас наводит на эту мысль?
— Тот факт, что вы с самого завтрака накачиваетесь шампусиком.
Он повернул голову посмотреть на Минерву. Профиль ее подсвечивали сменяющие друг друга неоновые огни.
— На интервью же я был в порядке, правда? Все же прошло окей?
— О, лучше, чем окей. Превосходно! Вы держались просто величественно. И, даже снобствуя, умудрились не потерять очарования. Эта прожженная стерва Корнбестер у вас из рук ела.
— А мне она показалась милой.
— Милой? Да знаете, как ее называют за спиной? Диана Тезауросозавр. А на завтрак она ест головы писателей, с чертополохом.
— Аппетит у нее и в самом деле хоть куда.
Водитель такси поднял руку и поправил зеркало. На затылке у него были выбриты какие-то руны, вроде кругов в выжженном поле.
— Эй, извините, что вклиниваюсь, — сказал он. — Я уловил имя Мёрдстоун? Вы тот самый Мёрдстоун, который «Темная энтропия», да?
— Э-э-э… да…
— О-го-го, мужик, прямо вот уважуха! Вещь что надо. Я проникся. Проникся! Слышь, скажу тебе кое-что. У нас на раене шпана мелкая, поганцы этакие. Раньше называли себя «пожарные», что-то типа того. А теперь вот называются «огнельтами». Сечешь, к чему я это? Ты смог, мужик. Ты — сама улица. Подпишешь мне книжку, а? У меня с собой.
— С удовольствием.
Водитель вытащил книжку. Обложка была вся потрепана.
— Подпиши для Легиона, хорошо? Это меня так зовут, Легион.
Минерва смотрела на переливающиеся цвета, на вихрящуюся толпу на тротуарах.
— Офигеть! — почти беззвучно произнесла она.
— Но, полагаю, Тип, главный ответ на ваш вопрос состоит в том, что до недавнего времени я был слишком молод для настоящей оригинальности.
Тип Ризон наклонился к своему микрофону с тихим смешком, звучащим, как растекающийся по камням мед.
— Знакомое ощущение. — Он вздохнул. — Филип, это было истинное удовольствие. Я бы мог проговорить с вами всю ночь. Но наше время истекло — и это ощущается личной трагедией.
Он глянул в окно аппаратной. Молодой кореец в наушниках поднял палец.
Тип продолжил:
— «Программа Типа Ризона», которую вы так внимательно слушали и которая так питает и обогащает мозг, выходит в эфир благодаря создателям пищевых добавок «Верность жизни», питающих и обогащающих тело. Нашим гостем сегодня был Филип Мёрдстоун, автор потрясающего мегабестселлера «Темная энтропия», издательство «Горгона». Если вы пропустили сегодняшний выпуск, рыдайте. И не перепутайте время на следующей неделе, когда моим гостем будет давний любимец «Программы Типа Ризона» Том Пинчон. Мы с ним обсудим последний том его автобиографии. До тех пор придется вам как-то обходиться самим, без нас. Доброй ночи.
Красный огонек на стенке студии сменился на зеленый.
— Надеюсь, все прошло хорошо, — сказал Филип.
Тип улыбнулся. Сверкающие ровные зубы в сочетании с темным одутловатым лицом выглядели неожиданно.
— Ким? — произнес он в микрофон. — Филип хочет знать, хорошо ли все прошло.
Щелчок, а потом из невидимого Филипу микрофона раздался голос звукооператора:
— Не хор-росо. Потр-рясаюсе. Мистер Мёрдстоун рожден для радио. Такой ми-и-илый акцент.
— Слышите, золотко, — сказал Тип. — Если Ким говорит, что вы были великолепны, значит, вы и были великолепны. Он в этом смыслит.
Выходя в приемную, Тип положил руку на спину Филипа пониже талии, но тут же скользнул ладонью еще ниже и чуть сжал пальцы. Филип почувствовал, как штанины у него поднялись еще на несколько сантиметров от пола.
— Бог ты мой, — сказал он почти с сожалением в голосе.
И посмотрел на Минерву. Та с улыбкой закатила глаза.
10
Он сидел за длинным черным столом. Его ноги, ножки стола, ножки стула, на котором он сидел, и ноги людей в очереди тонули в поволоке испарений сухого льда. За спиной у него на почти невидимых тросах висел его же огромный фотопортрет. По обоим концам стола несли стражу бдительные охранники «Горгоны». Очередь казалась бесконечной: он смутно осознавал людское волнение на тротуаре перед книжным. Ноющей правой рукой Филип подписывал книгу за книгой:
«Спасибо. Страшно рад, что вам понравилось».
«Спасибо, что пришли. Надеюсь, вам понравится».
Очередная книга оказалась значительно тяжелее остальных. Выглядела как все, а ощущалась на сотню страниц длиннее. Где-то внизу туловища Филипа пробежал холодок — и Филип узнал в нем страх.
Очень хотелось узнать, что там на лишних страницах, но Филип не смел взглянуть.
На владельца книги смотреть не хотелось, но пришлось.
Ростом с ребенка, но не ребенок. В зеленой куртке с капюшоном, так что верхняя часть гладкого белого личика скрыта в тени. Два зеленых огонька на месте глаз.
Филип вскрикнул от страха.
Стоявший справа охранник «Горгоны» перепрыгнул через стол, схватил существо в капюшоне и повалил на пол. А когда поднялся, то сжимал в руках пустую куртку. Существо исчезло. Охранник повернулся к Филипу, ворча от досады. У него было лицо огнельта.