Бешеные псы

— Их могло бы быть побольше, — сказал толстяк. — Только вот никто не верил в то, что знал каждый. В прошлом году был у меня осведомитель, йеменец, родился в Нью-Джерси, и все, чего он хотел, было доказать, что он истинный патриот, чтобы у его земляков не было проблем с иммиграцией. Он по доброй воле согласился — для меня, точнее, для нас — поехать в лагеря, разобраться с афганцами. Так эти канцелярские крысы из Бюро сказали «нет». «Неэффективные затраты», видишь ли, и все ради того, чтобы зажать какие-то вшивые три тонны. Это, вишь ли, «не наш приоритет». К тому же все бюрократы до смерти боятся настоящей шпионской деятельности, ведь тут чистеньким не останешься, а они трусоваты и, вместо того чтобы думать о правах человека, предпочитают пустить все на самотек.
Мой сосед по скамье предложил мне пинту виски, припрятанную во внутреннем кармане.
— Нет, спасибо.
— Ты что — вообще против алкоголя или уже сам вылечился?
Я пожалел о пропущенной порции таблеток после собрания. Ну да ладно.
— Просто я не любитель виски.
Мой собеседник покосился на меня. Потом кивнул на баскетбольную площадку, где толпились вооруженные люди в форме и со значками своих ведомств:
— А вот запали ты сейчас косячок, они тебя мигом упрячут.
Пришлось засмеяться. Дружно.
— Я пью не чтобы что-нибудь забыть или для куража, — сказал толстяк. — Я пью, потому что помню, что одному со всем не управиться, даже если тебе разрешат.
Он понизил голос:
— Так что все это не по моей вине.
Но слова его прозвучали неубедительно. Он сделал большой глоток. Спрятал бутылку.
В одиннадцать мы отужинали изумительной пиццей, которую прислала нам морская пехота. Потом под эскортом проследовали в один из публичных туалетов.
Плеснув себе в лицо холодной водой над раковиной, я выпрямился и увидел свое мокрое отражение в висевшем на стене заляпанном зеркале.
Средняя школа. Я снова в средней школе. Только знаний порядком прибавилось.
Они отвели нас обратно на наши места, откуда было видно все, что происходит в физкультурном зале.
Полночь. Шестеро мужчин и женщин в дорогих костюмах и платьях проследовали в зал. От них исходила атмосфера властности. Шпионы, копы и техники, возившиеся на площадке, подтянулись и, не отрываясь от своих занятий, тайком поглядывали на новоприбывших, широкими шагами идущих вдоль баскетбольной площадки.
— Дамы и господа, вот и хозяева пришли, — сказал мой жирный приятель.
Когда они дошли до центральной линии, я узнал одного из них — самого молодого, но уже поседевшего мужчину. Он остановился, внимательно оглядывая баскетбольную площадку. Вслед за ним остановились и пятеро его спутников. Двое солдат кропотливо переделывали доску для объявлений в аварийный щит, увешанный огнетушителями и противогазами.
Седой мужчина сорвал с бывшей доски для объявлений пожарный топор, устремился, размахивая им над головой, на баскетбольную площадку и на глазах у всего изумленного зала с остервенением вонзил топор в ближайшую пластиковую перегородку.
Пластиковая перегородка зашаталась.
Дюжина людей вскрикнула, когда седовласый хозяин пошел на штурм отгороженных кабинок. Размахивая топором, как бейсбольной битой, он потряс и вторую стену, после чего моментально развернулся, чтобы нанести удар по зеленой перегородке с приклеенной на ней рекламой чартерных рейсов. Сидевшая в закутке женщина прошмыгнула мимо него и поспешила удалиться, однако он не обратил на нее внимания, снес другую стену и, запрыгнув на оставленный женщиной стол, орудуя топором, как клюшкой для гольфа, сокрушительным ударом пробил отверстие в соседнюю кабинку.
И остался стоять на столе, не выпуская топор из рук.
Все присутствовавшие в зале застыли, словно загипнотизированные. Телефоны звонили, но на звонки никто не отвечал.
— Ну что, получили? — проревел мужчина. — Лишь бы огородиться! Зашориться! Мы пеклись только о том, что делается в наших вонючих кабинках. Старались выглядывать как можно реже. Нам не нравилось, когда людям каким-то образом удавалось прийти к нам со своими делами… особенно если дела эти не совпадали с тем, во что мы верили, с профилем нашей работы, с тем, кто мы есть. Мы не делились тем, что имели, и тем, что знали, — конечно, своя рубашка ближе к телу. Мы воздвигали пластиковые стены, а плохие парни ходили поверху и убивали мужчин, женщин и детей, которые доверяли нам охрану своей безопасности, но нам было на все наплевать — пусть себе мрут!
 
Он швырнул топор на баскетбольный паркет.
— Больше никаких сраных стен! — завопил он.
Седой спрыгнул со стола и провел своих приятелей-начальников в раздевалку.
— За таким мужиком можно и в ад пойти, — пробормотал мой жирный друг.
— Уже и так там.
Через полчаса моего жирного друга вызвали в раздевалку.
Я остался один.
Совершенно без сил.
Кажется, кто-то трясет меня за плечо, кто-то…
— С вами все в порядке?
Это был Рыжий, стрелок из ЦРУ.
— Как всегда. — Настенные часы показывали десять минут третьего. Я кивнул на часы: — Десять минут чего — дня или ночи?
— Они велели мне привести вас, — сказал он и добавил: — Утра, просто темно.
Мы прошли вниз, где к нам присоединился прежний напарник Рыжего и третий мужчина, судя по отсутствию пиджака и галстука, похожий на врача. В левой руке «врач» держал то, что сначала показалось мне автоматическим пистолетом в кобуре, но, приглядевшись получше, я увидел, что это «успокоитель» — пистолет, стреляющий двумя электродами, способными поразить цель на расстоянии пятнадцати футов, с зарядом электричества, которого хватило бы, чтобы свалить с ног буйвола Брамы.
Мы вошли в раздевалку, теперь битком набитую мужчинами и женщинами, сидевшими за импровизированными столами. Когда мы проходили мимо одной из женщин, я услышал, как она сказала:
— Мы поклялись, что Перл-Харбор никогда не повторится. Но каждый год, при любом президенте, я слышу, как глава ЦРУ докладывает Конгрессу, что Управлению не хватает миллиарда долларов для организации эффективной антитеррористической деятельности, и каждый год выясняется, что этого мало…
Но мы прошли дальше, и разговор стал не слышен. Стены душевых кабинок превратились в карту: карту мира и карту Соединенных Штатов. Раздавались трели сотовых телефонов. Воздух потрескивал от статического электричества, исходящего от ноутбуков, факсов и прочих чудес высокой технологии. Облицованная кафелем комната пропахла пропитанной потом спортивной амуницией, а также разными присыпками, мазями и подростковой славой.
Рыжий постучал в дверь расположенного за стеклянными дверьми тренерского офиса. Внутри сидели только что размахивавший топором седовласый начальник и пять других исполнителей, включая мужчину и женщину, которые, как и Седой, присутствовали на церемонии вручения медали, предшествовавшей моей первой попытке.
Седой поманил нас рукой, но вместе с охраной я не мог поместиться внутри тренерского офиса. В конце концов меня усадили на жесткий складной стул рядом с тренерским столом, лицом к лицу с седовласым начальником. «Врач», прислонившись к дверному косяку, встал в дверях офиса. Рыжий вместе с остальными сопровождающими остались ждать за стеклянной стеной. Пять епископов американских соборов секретности, наклонившись, стояли и разглядывали меня из-за стен тренерского святилища.
— Как дела, Виктор? — спросил седовласый погромщик, сидевший в тренерском кресле.
— Да вот, привезли сюда, мистер Ланг.
— Так ты меня помнишь.
— Я сумасшедший, но старческим маразмом не страдаю. Вы мастерски отследили меня на семинаре по боевым искусствам еще тогда, когда я учился в колледже в Джорджтауне. Разве вы не знаете, что это именно вы склонили меня к мысли завербоваться, ну а потом меня пригласили к вам на отвальную по поводу выпуска.
Седой улыбнулся.
— Ты был нашим неофициальным сотрудником. Мы не могли привезти тебя в Лэнгли.
— Ах, вот как.
— Теперь же, — сказал Ланг, — нам нужно, чтобы ты сосредоточился. Нам нужно, чтобы ты вспомнил. Нам нужно, чтобы ты был правдив и здравомыслящ, весь — здесь. Ты можешь, Виктор?