Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Иван Александрович взял со стола очередной номер «Огонька» и, устроившись удобнее, начал читать. Он не торопился. Передав свои московские дела, он еще не приступил к белорусским и находился в блаженном состоянии командированного, едущего в поезде. Данилов с интересом просмотрел рубрику «Дела и люди Советской страны». Полюбовался портретом летчицы Поповой, на счету которой было 750 боевых вылетов, пересчитал ордена дважды Героя подполковника Мазуренко и начал читать «Дневник войны» И.Ермашева. Он так увлекся рассказом журналиста о войне, что совсем забыл, где находится. 
— Немедленно разыщите... Да... Приказ комиссара Королева... Товарищ полковник, так же нельзя... Мы вашего Данилова давно ждем. 
В неинтересном для него разговоре лейтенанта вдруг промелькнула его фамилия. 
— Вы какого Данилова ищете? — спросил он, с неохотой отрываясь от журнала. 
— Простите, товарищ полковник, но это наше дело, — важно ответил лейтенант. 
Данилов хотел сказать ему пару слов. Уж больно не любил он вот таких лощеных нагловатых порученцев. Его дело, так пусть и ищет Данилова. Иван Александрович вновь открыл журнал и с удовольствием начал читать приключенческий рассказ Ник. Жданова «Старая лоция», но все же вполуха он слышал, как бился у телефона лейтенант, пытаясь его разыскать. 
Постепенно приключения катера лейтенанта Лукашина настолько увлекли его, что Данилов забыл и о времени, и о порученце. 
— Иван, — вернул его обратно в приемную голос Серебровского. — Сидит, читает, а мы с ног сбились, его разыскивая. Ты что здесь делаешь? 
— Как видишь, читаю «Огонек» и жду приема, — невозмутимо ответил Данилов. 
— Что такое? — Серебровский повернулся к лейтенанту. — Почему полковник Данилов сидит в приемной? 
— Как Данилов? — лицо у порученца вытянулось. — Я... 
— Ты давно здесь? — все больше распаляясь, рявкнул Серебровский. 
— Часа полтора. 
— Ну, Макаров, — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, проговорил Серебровский, — с тобой мы разберемся позже. Пошли, — махнул он рукой Данилову. 
Королев встал из-за стола и пошел им навстречу. Виктор Кузьмич только еще больше похудел, и оспины на лице стали заметнее. 
— Нашелся. А мы его ищем, поминаем тихим, незлым словом, — он крепко пожал руку Данилову, заглянул в глаза. — Давно, давно не видел тебя. Поседел, похудел. 
— Да и ты, Виктор Кузьмич, не раздался на наших-то харчах. Или теперь на «вы», товарищ комиссар третьего ранга? 
— Нет, Иван Александрович, для тебя все, как прежде. — Королев обнял его за плечи, повел к столу. — Садись. Кури. 
Данилов удобно устроился в кресле, взял папиросу из пачки, лежащей на столе. 
— Рад, очень рад, — продолжал Королев, — что опять пришлось работать вместе. Это моя идея была подключить тебя к белорусским делам. И подсказал мне ее Алтунин. 
— То есть как? 
— А очень просто. Беседовал я с ним, с доверием относится к тебе бывший капитан. Вот поэтому мы и решили поручить тебе одно очень важное дело. Я предварительно говорил с ним. Вроде бы мужик осознал многое и искренне раскаивается. Больше того, я думаю, он нам здорово сможет помочь. Но я пока ни о чем конкретном не намекал ему. Думаю, что ты сам побеседуешь с ним. 
Королев постучал мундштуком папиросы по столу и вопросительно посмотрел на Данилова. 
— Ты имеешь в виду явку в Барановичах? 
— Гений, светлая голова, — вмешался в разговор Серебровский, — мы хотели бы внедрить Алтунина в банду. 
— Не боитесь? — Иван Александрович посмотрел поочередно на своих собеседников. Они молчали, но в глазах каждого он прочитал, что да, конечно, боятся, но иного выхода нет. 
— У меня есть парень, надо его внедрить вместе с ним, — твердо сказал Данилов. 
— Кто? — Королев взял ручку. 
— Лейтенант Никитин. 
— Почему именно он? 
— Смелый парень, фиксы золотые. Он вполне сойдет за уголовника, ну а потом дело знает. 
— Вот это главное, — обрадовался Королев. — Он семейный? 
— Пока нет. 
— Прекрасно. 
— Что именно? — удивился Данилов. 
— Одинокого легче на такое дело посылать, — пояснил ему Серебровский, — если что, терзаться меньше будешь. 
 
— Это не ответ. Какая разница, если мы посылаем человека на смерть. Значит, вина ложится прежде всего на нас, — сказал Данилов грустно. И подумал о тяжелом бремени власти. О тяжести потерь и ответственности, которая ложится прежде всего на плечи командиров. 
— Ну так как, Иван Александрович? — спросил его Королев. — Как тебе наш план? 
— План-то хорош. Но основные детали нужно доработать на месте, в Барановичах, а с Алтуниным я поговорю. Он где сидит? 
— В «Таганке». В отдельной камере. Вызвать его? — оживился Серебровский. 
— Не надо, я с ним прямо там поговорю. 
  
Данилов и Алтунин
 
Таганскую тюрьму со всех сторон окружали высокие дома, и Данилов подумал, что это не дело. Из окон виден прогулочный двор, совсем неподходящий пейзаж для тех, кто живет в этих домах. Но ничего, скоро наверняка эти тюрьмы разрушат. Незачем в черте города иметь такие страшилища. 
Дежурный по КПП внимательно сверил его документы с бланком пропуска и нажал кнопку. Металлическая решетчатая дверь отъехала в сторону, пропуская его, и немедленно захлопнулась. У окошка дежурного он сдал оружие и получил ключ от следственной камеры. 
Идя по темному коридору с потеками сырости на стене, Данилов поражался специфическому тюремному запаху: им были пропитаны стены, двери, пол, окна. Он был неистребим и едок. Данилов не любил бывать в тюрьмах. Каждое посещение их вызывало в нем ничем не оправданную, правда, брезгливую жалость к людям, сидящим в душных камерах. Вчера он посылал в тюрьму Белова, чтобы он навел справки об Алтунине. В его карточке было записано: чистоплотен, вежлив, много читает. Данилов распорядился просмотреть его библиотечный формуляр. Куприн, Лесков, лирика Симонова. Кроме того, в карточку было занесено нарушение режима. По вине надзирателя Алтунин попал в баню с двумя урками, те немедленно захотели его раздеть, и их еле откачали в санчасти. В общем, он оставался верен себе, проводя единую линию поведения. 
Алтунин вошел в следственную камеру и улыбнулся: 
— Иван Александрович! А я уж и не думал встретиться. 
— Гора с горой... 
— Да, воистину неисповедимы пути господни, но все они ведут в тюрьму... 
— Ну зачем же так мрачно, — Данилов расстегнул планшет, достал бумаги, — мне кажется, что сегодня я смогу вас обрадовать. 
— Чем же? — Алтунин печально посмотрел на него. 
— Вот какое дело, Вадим Гаврилович, в своих показаниях вы пишете, что убили лейтенанта Мирошникова Вячеслава Михайловича. Так его звали? 
— То, что Слава, помню, а отчество забыл. 
— Далее вы показываете, что застрелили его в районе Стрийского парка. Так? 
— Так. 
— Ошибаетесь. 
— Я был пьян и писал со слов «дружков», — с горечью ответил Алтунин. 
— Вот копия сводки Львовского НКВД за 1-2 июня 1941 года. В эти два дня не было зафиксировано ни одного убийства. А теперь прочитайте показания подполковника Мирошникова. Прошу. 
Алтунин взял бумаги и начал медленно, словно по складам, читать. Потом поднял на Данилова остановившиеся, полные тоски глаза. 
— Значит?.. 
— Именно. Скрыпнику, кстати, его настоящая фамилия Крук, необходим был пилот, который помог бы ему бежать за границу... 
— Значит, Зося... 
— Да, все так. Они сначала споили вас, а потом, подавив волю, запугав долгами, сделали из вас, Вадим Гаврилович, преступника. Мы сняли с вашей совести самое тяжкое обвинение — убийство товарища. Но остались еще ограбление магазина, дезертирство, соучастие в грязных спекуляциях Судинского, незаконное ношение орденов и оружия. 
 
— Я готов, — спокойно ответил Алтунин и твердо посмотрел в глаза Данилову, — я не знаю, как благодарить вас. Убийство Мирошникова камнем лежало на моей совести...